Старсайд (ЛП)

Кинжал, за который он отдал жизнь.
— Он узнал о… страданиях моего народа. Он завершил квест. Но вместо того чтобы отправиться к вратам, он пришел сюда. Он отдал магию мне и моим людям.
Мои глаза расширяются. Вот куда ушла магия. Недоумение охватывает меня. Зачем Стеллану помогать бессмертным, у которых и так есть всё… вместо того чтобы помочь нашим собственным соседям?
  
Вандер изучает меня.
— Он был мне другом в мои худшие времена, другом всем бессмертным, хотя у него почти не было причин для этого. — Его взгляд ожесточается. — Эта дружба и его жертва — единственные причины, по которым я ответил на твой зов.
Глаза невыносимо печет. Стеллан — он и мне был другом. Он погиб из-за меня. И даже в те последние мгновения, когда он называл меня дурой, я знаю, он не жалел, что приютил меня.
Я моргаю, и слеза срывается с ресниц. Она катится по моей щеке. Вандер наклоняет голову, изучая её, словно нечто глубоко чуждое.
Он встает. Смазанное движение — и он оказывается прямо передо мной, быстрый как молния.
Медленно он протягивает руку и смахивает слезу. Его кожа едва касается моей. Он полностью сосредоточен на этой капле.
Он растирает её между пальцами. Хмурится.
Его рука вылетает вперед, и великолепный клинок, пролетев через всю комнату, оказывается в его ладони. В то же мгновение лезвие прижато к моей шее, неистово сияя. Да, определенно, божественный меч. Он стоит вплотную ко мне, и его лицо… оно преобразилось.
Оно превратилось в маску холодного бешенства.
— Почему в тебе столько вины, человек? — рычит он. — Это ты его убила?
Я не могу найти в себе сил даже на страх. Всё, что я чувствую — это подкашивающую ноги печаль. И да, вину.
Как он мог узнать? Мои эмоции? Моя слеза?
Слезы льются теперь чаще. Я качаю головой, чувствуя пульсом прикосновение сияющего металла.
— Нет. Но с тем же успехом это могла быть я. Я… я должна была. — Я шмыгаю носом. Мне следовало бы бояться этого разгневанного бессмертного, который может прикончить меня в одно мгновение. Но близость того, кто знал Стеллана, заставляет меня быть честной. — Он хотел, чтобы я это сделала. Но я была недостаточно сильна. — Я делаю судорожный вдох. — Он мертв из-за меня.
Вандер просто изучает меня. С ног до головы, он изучает меня, а затем хмурится, и я почти читаю в его взгляде разочарование — он видит ту, ради которой его друг отдал жизнь.
— Всё во мне велит мне убить тебя, — говорит он. И звучит это предельно серьезно.
Затем, так же внезапно, как и был обнажен, его меч снова оказывается у стены. Он вздыхает.
— Но если он умер ради тебя… я не позволю этому быть напрасным. — Его глаза встречаются с моими. Они суровы и яростны. — Зачем ты отправилась в поход?
Мой ответ следует незамедлительно:
— Месть.
Это, кажется, удивляет его.
— Кому?
Рассказать ему — значит рискнуть. По эту сторону богов почитают. Даже фейлинги говорили мне, что Великие Дома связаны с ними. Хотя в этом замке я не заметила ни малейшего намека на благоговение.
Но Стеллан доверял ему. Если я хочу дойти до конца своего пути, мне тоже придется довериться.
— Богам. Я собираюсь убить их.
Тишина. Мир замирает.
Затем медленная улыбка расплывается по лицу Вандера.
— А теперь, человек, ты становишься интересной. — Он смотрит на дверь, и та, словно повинуясь его мысли, распахивается. Там ждет слуга. — Принеси мне флакон исцеляющего эликсира.
Бессмертный поспешно выходит из комнаты.
Я вскидываю бровь.
— Ты помогаешь ему?
— Я помогаю тебе. Это лишь первый шаг. Остальное обсудим завтра.
Слуга возвращается с флаконом. Он передает его Вандеру, кланяется и снова оставляет нас одних.
Вандер медленно поворачивается ко мне:
— Ты говоришь, что хочешь убить богов?
Я киваю.
— У тебя нет ни единого шанса.
Я хмурюсь.
— Я…
— Одной. У тебя нет ни единого шанса в одиночку. — Моя кожа соприкасается с его кожей, когда он протягивает мне флакон, и я вздрагиваю от этого потустороннего холода. — Ты останешься здесь, пока я не скажу иначе, — произносит он.
Затем он проходит мимо меня и покидает комнату, а сияющий меч устремляется вслед за ним.
Глаза Рейкера распахиваются.
Его взгляд тут же находит меня — я стою в другом конце конюшни и наблюдаю за ним. Затем он переводит взор на цепь, закрепленную на одном из его запястий.
Он смотрит на меня с долей скуки.
— Серьезно?
— Они тебя боятся, — говорю я.
Он бросает на меня свирепый взгляд сквозь капли пота, стекающие по лбу. На нем нет маски. Капюшон откинут.
— Ну, значит, хотя бы не все здесь идиоты.
Я бросаю ему флакон, и он едва успевает поймать его прежде, чем тот врезается ему в лицо.
— Пей, — командую я.
— Яд?
Я одариваю его своей самой лучезарной улыбкой.
— Нет. Когда я соберусь тебя убить, я сделаю это своим клинком.
— Я и не ожидал от тебя меньшего, Арис, — произносит он, прежде чем зубами вытащить пробку и осушить флакон до дна.
Я делаю судорожный вдох. Я всё еще не привыкла к этому. К тому, что этот губительный голос сочетается с настолько же губительно прекрасным лицом.
Красив и смертоносен, как лезвие. Я чувствую себя дурой, глядя на него, — словно я заворожена блеском меча за мгновение до того, как он пронзит мне сердце.
— Что? — требует он ответа, прищуриваясь от того, как пристально я на него смотрю.
Я сглатываю.
— Ты выглядишь отвратительно, — говорю я, надеясь, что произнесенные слова сделают их правдой.
— Прелестные слова, Арис, — тянет он. Он осматривает меня с ног до головы, и на его губах играет тень неприязни. — Но вчера ты говорила совсем другое.
Мои щеки вспыхивают. Значит, он всё-таки помнит.
— Забудь про флакон, — ворчу я. — Может, мне просто дать тебе сдохнуть.
На это он лишь усмехается. Я на мгновение замираю, пораженная этим звуком и тем, как изгибаются его губы. Я точно схожу с ума. Должно быть, это побочный эффект от того яда, что был в моем теле те несколько секунд.
Я разворачиваюсь на каблуках и ухожу прежде, чем он заметит румянец, заливающий мое лицо.
В своей комнате я рассматриваю себя в зеркале. Теперь, когда я чиста, я вижу больше, чем раньше. Я выгляжу… иначе. Всё еще слишком худая. Скулы чуть более острые, чем нужно. Но в моих глазах появилась жесткость. Яростная решимость.
На щеках виднеются царапины. Я промываю их, затем принимаюсь за волосы. После ванны я заплела их в свою обычную одиночную косу, которую теперь распускаю. Здесь есть щетка. Я не торопясь расчесываю пряди, и вдруг замираю — воспоминание застилает мое отражение.
Мама расчесывает мне волосы.
— Арис, ну почему они так запутались? — Её голос звучит игриво, но в глазах я вижу тревогу. Мне нельзя выходить из дома. Игры на улице с моими отметинами — это риск.
— Это было всего на мгновение, — оправдываюсь я. — Мы… мы просто играли с соседским мальчишкой.
Мама вздыхает.
— Ты не такая, как другие дети. Моя губа дрожит.
— Но я такая же. Только эти знаки делают меня другой. А они… они ничего не значат.
Мать смотрит на меня, и в её глазах я впервые вижу страх.
— Арис, — произносит она, и то, как звучит моё имя, напоминает мне о доме. — Они значат гораздо больше, чем ты, надеюсь, когда-либо узнаешь.
Щетка застревает в волосах, вырывая меня из воспоминания. Я быстро заплетаю волосы короной, как делала мама перед сном. Я не делала этого годами. Удивительно, что пальцы помнят движения, но они помнят. Всё еще помнят.
Должно быть, пока я отвлеклась, вошел слуга, потому что на кровати ждет платье. У него длинные рукава, и оно достает до самого пола. Я хмурюсь, недоумевая, зачем мне платье для сна, пока не касаюсь ткани.
  
Она тонкая и мягкая, как одеяло.
Ткань обволакивает кожу, словно колыбельная. В ящиках я нахожу шарф и обматываю его вокруг шеи — на случай, если еще кто-то из слуг решит войти без стука. Я забираюсь в это облако вместо кровати, за шелковые занавески. Ложусь в самый центр и кладу меч рядом с собой.