Мастер Рун. Книга 11 (СИ)

Бабай не ответил, он стоял, опустив морду, и смотрел на свет, и иней на кончиках его ушей забавно и красиво искрился в бирюзовом свете, как россыпь мелких алмазов.
Свечение длилось минут двадцать. Потом начало угасать, неторопливо, сначала замедлилась пульсация, интервалы между вспышками начали растягиваться всё больше и больше, пока наконец последний отблеск не мигнул где-то далеко внизу и растворился в темноте, оставив после себя обычную черную, хоть глаза выколи ночь.
  
И уже через минуту, большой жук попытался залететь к нам в окно, и за берлогой зашумело всё как обычно, словно ничего и не было, так что окошко пришлось закрыть, когда Бабай поймал жука и отдал его мне.
— Я его есть не буду. — но сквозь раздавленный хитиновый панцирь что-то в жуке блеснуло, и я вскрыл хитин, не мало удивившись тому, что там было маленькое ядро. Жуть… А если такая тварина вымахает до размеров грузовика? Как драться против бронированного жука?
Даже насекомые, тут странные. Что уж говорить о других. Я простоял у окна ещё полчаса, ожидая повторения, но свечение не вернулось.
Идти-туда-там-там.
Мысль Бабая мне не понравилась совершенно, но тот подошел к двери, и посмотрел на меня, показывая, что нужно идти.
— С ума сошел? Ночь на дворе, никуда не пойду.
Пришлось бодаться с этим чудовищем, которое упорно звало наружу, но в итоге я победил, показал ему иглу и сказал, что исколю всего и он сам попробует что такое временный паралич. Только тогда желание байшоу сходить в неизвестность еще и ночью прошло окончательно, ну и еще я отдал ему половину своего оставшегося куска мяса. Вымогатель.
Вот только следующим утром Бабай не забыл о своём желании. Я надеялся, что ночное помешательство выветрится из его лохматой башки вместе со сном, но стоило мне открыть глаза, как в лицо ткнулся холодный мокрый нос и через связь пришло настойчивое, упрямое туда-идти-надо-туда.
— Доброе утро тебе тоже, — сказал я, отпихивая морду. — Нет.
Надо.
— Нет.
Надо-надо-надо-хочу-хочу-хочу.
Он не отставал. Пока я разводил горелку, пока жарил последний кусок мяса, пока жевал его, глядя в стену и прикидывая маршрут утренней охоты, Бабай сидел у входа и смотрел на меня с таким выражением, будто я предал всё святое на этом свете вместе с молоком. Через нашу связь при этом шёл ровный, монотонный фон, туда-важно-чувствую-туда, и он не прекращался ни на секунду, как вода, подтачивающая камень.
Я доел мясо, вытер руки о штаны и посмотрел на него.
— Объясни. Что ты там чувствуешь?
Бабай наклонил голову, и через связь пришло нечто, для чего у него не хватало образов. Странное ощущение и я кое-как подобрал сравнение, путаясь в деталях и на пальцах пытаясь понять, что же он хочет. Кажется, это было похожее на то, как иногда тянет посмотреть за угол, когда знаешь, что там что-то лежит, но не можешь объяснить, откуда это знание. И хотя за угол мне вообще никогда смотреть не хотелось, но именно на таком сравнении байшоу прямо настаивал. Только у Бабая ощущение было в сотню раз сильнее, оно шло откуда-то из глубины его звериной природы, из той части байшоу, которая была связана с этером на уровне, недоступном моему пониманию.
— Ты понимаешь, что туда могут идти все звери с округи? — задал я логичный вопрос. Раз мой зверь такое вытворяет, то, что думают они? — Мне одной змеи хватило, а если там будут эти здоровые тварюги?
На что я получил весьма уверенный ответ, что Бабай не какой-то там зверь, он байшоу. В его понимании, сначала в верху пищевой цепочки стояли байшоу, потом я, потом Сяо, а вот мастер Цао удосужился войти в общую когорту человеков, и только потом шли животные. Козы, дающие молоко, кстати стояли после мастера Цао, но над всеми остальными.
— Ну спасибо хоть так.
Зовёт.
Одно слово, и от него у меня по спине прошёл холодок, который не имел никакого отношения к бабаевскому инею.
— Что зовёт?
Он не смог ответить. Просто встал, подошёл к двери и снова посмотрел на меня. Я потёр лицо обеими руками и выругался сквозь зубы. Интуиция выживальщика молчала, Камень Бурь висел на шее нейтральный, чуть тёплый от тела, и ни один из моих внутренних сигналов тревоги не срабатывал. Что, конечно, не означало безопасности, а означало лишь то, что непосредственной угрозы прямо сейчас нет.
— Ладно. Но если нас сожрут, виноват будешь ты.
Еда-потом. Туда-сейчас.
Понятно.
Мы выползли из берлоги, когда Око ещё не пробилось сквозь верхний полог, и лес жил в том промежуточном состоянии между ночью и днём, когда ночные охотники уже уползли в свои норы, а дневные ещё не проснулись. Самое безопасное время, если слово «безопасное» вообще применимо к этому месту.
Бабай вёл уверенно, и направление меня не удивило. На юг, к затопленной зоне, к развалинам, которые я видел ещё в первые дни и благоразумно обходил стороной. Каменные блоки и целые фрагменты стен, торчащие из мутной воды между корнями деревьев-исполинов. Территория существ другого калибра, как я сам себе объяснил, когда запретил туда соваться.
Причем пошли мы настолько нагло, прямо по земле, Бабай упрямо говорил одно и тоже, что тут безопасно и надо идти и только на границе воды я остановился и меня даже не сожрали. Удивительное дело. Корень, на котором мы стояли, уходил в мутную жижу под углом, и там, где он погружался, поверхность чуть колыхалась, выдавая присутствие чего-то живого. Ага, а вот и те, кто нас жрать будет.
— Дальше я не пойду, — сказал я тихо Бабаю. — И тебе не советую.
Он посмотрел на меня, потом на воду, потом снова на меня. Через связь пришло близко-совсем-там, явно указывая туда, где из воды торчала каменная стена, метра три в высоту, покосившаяся, зелёными и даже на вид склизкими водорослями, но всё ещё державшая форму. До неё было метров пятнадцать по воде, глубина которой оставалась загадкой, как и ее водные обитатели.
— Бабай, нет. — твёрдо произнёс я, глядя ему прямо в глаза.
А он, эта наглая меховая жопа, проигнорировав мой посыл, прыгнул. Просто оттолкнулся задними лапами от корня и прыгнул в воду, без предупреждения, как будто всю жизнь только этим и занимался. Брызги взлетели веером, мутная жижа сомкнулась над его спиной, и на секунду, на одну проклятую секунду, я потерял его из виду.
— Бабай!
Белая голова вынырнула метрах в пяти, байшоу грёб уверенно, мощно загребая лапами, и через связь шло сосредоточенное плыву-близко-там, без малейшего страха, только целеустремлённость, от которой у меня даже зубы свело. Зараза такая!
Плавал байшоу откровенно плохо, он сидел в воде низко, только морда и уши торчали, и каждый гребок давался с усилием, но он упрямо плыл, прямо к стене. Под водой могло быть всё что угодно, от змеи, которая чуть не сожрала нас в первую ночь, до тварей, о существовании которых я даже не подозревал.
Но Бабая никто не тронул, он спокойно добрался до стены, и я увидел, как он цепляется когтями за камень, подтягиваясь, пытаясь забраться на выступ. Когти скребли по мокрой поверхности, соскальзывали, и байшоу сполз обратно в воду, ушёл с головой, вынырнул, фыркнул и полез снова. С третьей попытки он зацепился за трещину в кладке и подтянулся, встав на узкий карниз, откуда повернулся ко мне и выдал через связь победное тут-смотри-иди сюда.
— Я тебя убью, — сказал я совершенно спокойным голосом. — Когда вытащу, убью.
И полез в воду. Как будто у меня был выбор.
Вода оказалась ледяной, и это было неправильно, в тропическом лесу вода не бывает такой температуры, если только внизу не лежит что-то, что её охлаждает. Очень быстро я понял, что это, мои каналы буквально загудели, и знакомая боль первых дней вернулась, приглушённая, но узнаваемая. Это практически было море жидкого этера.
  
Дно нашлось на глубине по грудь, поэтому большую часть пути я шёл, а не плыл, выставив руки с копьем и перчаткой перед собой, и каждый шаг поднимал со дна облако мути, сквозь которое ничего не было видно. Что-то скользкое коснулось щиколотки, я дёрнул ногой, и оно уплыло, оставив ощущение, от которого захотелось выскочить из воды и больше никогда в неё не возвращаться. У меня теперь даже в душе будут фантомная боязнь воды. Ах да… Какой блин душ. Ну значит в лохани с водой.