Дикий принц (ЛП)

Ужин – это одно из тех блюд по тысяче долларов за тарелку, которое начинается с супа и салата с трюфельным соусом и икрой на тостах, а это одно из тех блюд для богатых людей, которые мне всегда особенно не нравились, я не уверен, что особенно привлекательного в рыбной икре. Но Уинтер откусывает кусочек тоста с икрой, ведя себя так, словно это лучшее, что она когда-либо ела в своей жизни, и закусывает крекером, намазанным фуа-гра.
  
Разговор тоже ужасно скучный, мы сидим с двумя другими семьями, которых я смутно знаю, и Уинтер ведёт обычную беседу с женой и дочерью, в то время как муж, мистер Брэнсворт, как мне кажется, расспрашивает меня о моих занятиях и о том, как мне нравится в университете. Обычная болтовня, светская болтовня о пустяках, и я обнаруживаю, что это раздражает меня больше, чем когда-либо.
Остальная часть ужина очень вкусная, как я и ожидал за такую цену. Говядина Вагю с бархатистым картофелем, хрустящие запечённые овощи и необычный десерт из слоёного крема с фруктами, и, конечно, Уинтер просто набрасывается на него, откусывая маленькие кусочки и притворяясь, что не голодна. Это черта, которую я всегда ненавидел в некоторых девушках, они ведут себя так, будто им достаточно нескольких кусочков, чтобы поддерживать себя в форме, и всё это для того, чтобы оставаться стройными.
У Афины нет проблем с питанием. Но опять же, она занимается чем-то большим, чем просто занятия пилатесом здесь и там или лёгкой пробежкой трусцой.
Почему я продолжаю сравнивать её с Афиной, как будто Афина действительно та, с кем я мог бы быть? Я пытаюсь представить себе Афину здесь, в подобном месте, за этим ужином и попыткой завязать разговор с этими людьми. Она высмеивала бы всё, начиная с икры и заканчивая гостями за нашим столом и нелепыми картинами, и я вдруг, как ни странно, почувствовал тоску по ней.
Я не должен. Уинтер ведёт себя именно так, как и подобает леди нашего класса. Технически, она не делает ничего плохого. Но сегодня вечером мне кажется, что каждая мелочь, которую она говорит или делает, действует мне на нервы. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания ни на неё, ни на её птичью трапезу, ни на бессмысленные разговоры, пока не подадут последнее блюдо, не заиграет музыка и Уинтер не потянет меня за руку.
— Давай потанцуем, — говорит она, и я не могу придумать причину, чтобы отказать ей, поэтому неохотно встаю, беру её за руку и иду за ней на танцпол.
Когда я заключаю её в объятия, она обвивает мою шею, а мои руки ложатся ей на бёдра, я пытаюсь найти в ней хоть какое-то желание, хоть какую-то привлекательность. Она объективно красивая женщина, стройная, с прекрасным нежным лицом и роскошными густыми волосами, в которые я могу погрузить руки, когда трахаю её в любой позе. Она породистая, образованная, обученная всем способам стать идеальной женой. Любой мужчина захотел бы её.
Но пока мы кружимся по танцполу, она покачивается рядом со мной так, что, как я знаю, это должно быть соблазнительно, я ничего не чувствую. Никакого возбуждения, даже намёка на желание, не говоря уже об отчаянной, неистовой потребности, которую я испытываю всякий раз, когда нахожусь с Афиной, о вожделении, которое, кажется, я не могу сдержать, не могу удержаться от самых развратных, грязных вещей, которые только может вообразить мой разум. Если честно, я никогда не испытывал ничего подобного, когда был с ней и говорил то, что я говорю. Она сводит меня с ума, точно также, как, кажется, сводит с ума Кейда и Джексона, и единственная причина, о которой я могу думать, это то, что она так сильно отличается от всех других женщин, с которыми мы когда-либо были.
Если бы это было двести лет назад, она была бы уже мертва, её кровь впиталась бы в землю. Но вместо этого она жива, живёт в нашем доме, влияет на всё, что я думаю и делаю. И прямо сейчас я хочу, чтобы она была в моих объятиях, а не Уинтер.
Ночь тянется, как мне кажется, бесконечно. Уинтер задерживает меня на танцполе на некоторое время, и я почти чувствую себя виноватым, потому что она явно отлично проводит время, несмотря на моё отношение ко всему этому. Ясно, что она воспринимает это как что-то вроде свидания и наслаждается каждой секундой. Этого почти достаточно, чтобы я почувствовал себя виноватым, хотя и не совсем. Я не забыл, как она вела себя с Кейдом ранее, и я не совсем уверен, что не верю ему, когда он сказал, что трахал её. Хотя я удивлён, что он ничего не говорил об этом раньше.
Только когда ночь, наконец, заканчивается и мы направляемся к машине, Уинтер останавливается, тянет меня за локоть и смотрит на меня снизу вверх. Она выглядит ещё бледнее, почти неземной, пряди её рыжих волос распущены и развеваются вокруг лица на прибрежном ветру в свете уличного освещения.
— Тебе не понравилось, не так ли? — Она выглядит немного грустной. — Быть здесь, со мной.
Я поджимаю губы, не зная, что сказать. Должен ли я быть честен с ней? Узнает ли она, если я солгу? Афина узнала бы. Я не могу представить, чтобы этот вечер закончился также, как ланч в загородном клубе с Афиной, когда она дала мне успокоиться, когда я нёсся по дороге, не контролируя управление, и затем мы дико трахались после того. Я не могу представить, чтобы Уинтер когда-нибудь делала что-то подобное. Может быть, если бы я попросил её об этом, просто чтобы сделать меня счастливым, но что в этом весёлого? Именно спонтанность, необузданность этого, тот факт, что Афина одновременно и хотела, и не хотела этого, сделали это чертовски горячим.
— Нет, — отвечаю я наконец. — Мне не особенно нравишься ты, Уинтер и такие ночи, как эта, проведённые с тобой. — Я натянуто улыбаюсь. — Но разве не в этом суть светского брака? Брака для людей нашего класса? Мы выполняем свои роли и терпим друг к друга.
Уинтер стискивает зубы.
— И ты развлекаешься с Афиной. Или с кем-нибудь ещё, похожим на неё, когда она тебе надоест.
— А ты ожидала, что у меня с тобой всё получится?
Она облизывает губы, отводя взгляд.
— Я не знаю. Может быть.
— Твой отец предложил мне тебя не ради забавы. Он хочет получить власть, связанную с Блэкмурами, влияние, и он хочет этого через тебя. И ты это знаешь. Ты тоже этого хочешь, вот почему ты соглашаешься на это. Но в глубине души тебе этого недостаточно, хотя всю жизнь тебе говорили, что так и должно быть. Ты хочешь желания, секса, любви. Вот почему ты так разозлился из-за того, что я сказал тебе держать ноги задвинутыми, пока я не решу, что хочу тебя трахнуть, потому что до тех пор ты пыталась выбросить это из головы. Потому что ты знаешь, что я не хочу тебя, что я просто соглашусь жениться, потому что ты ничем не хуже других, и ты надеешься, что либо я передумаю, либо ты сможешь выбросить это из головы до нашей свадьбы. Но я этого не сделаю, а ты не можешь, так что тебе пора смириться с этим, Уинтер.
Она смотрит на меня с открытым ртом, её зелёные глаза полны слёз, и я знаю, что должен чувствовать себя виноватым, но я этого не чувствую. Меня внезапно охватывает чувство, что если я собираюсь жениться на Уинтер через четыре года, то хочу, чтобы наши отношения, по крайней мере, были честными, а не строились на лжи. Она может мне не нравиться, и я, возможно, не смогу дать ей то, чего она хочет, и она, возможно, никогда не будет счастлива со мной, но, по крайней мере, мы можем быть честны друг с другом.
Но Уинтер, похоже, не этого хочет. У неё такой вид, словно она вот-вот разрыдается, и я вздыхаю.
— Давай. — Я открываю перед ней дверцу машины. — Поехали. Я отвезу тебя домой.
  
Как бы сильно я ни хотел честности между нами, не думаю, что это то, чего хочет Уинтер. Всю дорогу до общежития она хранила угрюмое, несчастное молчание. Я подъезжаю к обочине и жду, когда она откроет дверь, но она ещё долго сидит, теребя пальцами атласную юбку своего платья.
— На следующей неделе состоится ещё один ужин, — говорит она наконец. — Тихий аукцион и торжественный ужин с вручением наград. Пойдёшь со мной на него?
Я долго и удивлённо смотрю на неё. Я думал, что, возможно, моя небольшая речь оттолкнёт её, но она, похоже, решила не обращать на это внимания, просто пройти мимо и продолжать в том же духе, чему, честно говоря, я не должен удивляться. Я видел, как это делала моя мать, мать Кейда, все женщины, которые выходили замуж за представителей того же класса общества, что и мы. Она сделает вид, что я ничего такого не говорил, скажет себе, что у меня просто было плохое настроение, может быть, и убедит себя, что я могу измениться.