Жуков. Время наступать (СИ)
— Вижу, побывали в деле, Николай Владимирович. Как успехи?
— Выбили немцев на десять километров вглубь их обороны, товарищ командующий. Сожгли до ста танков и бронемашин, до пяти тысяч человек живой силы уложили. Сами потеряли двадцать восемь машин и около пятисот бойцов.
— Много, — сказал я.
— Согласен, Георгий Константинович.
— Ладно, не корите себя, — отмахнулся я. — Как настроение личного состава?
— Дерутся, как черти, — откликнулся Фекленко. — Пришлось некоторых вывести из боя, чтобы не увлекались.
— Покажите мне этих лихачей.
Генерал-майор повел меня к машинам. Танкисты без дела не сидели, чинили гусеницы, чистили стволы, перевязывали раны. Увидели меня, побрасали дела, выстроились вдоль своих танков. Заулыбались, блестя зубами на закопченных лицах. Гаркнули:
— Здравствуйте, товарищ командующий!
— Здорово, орлы! — откликнулся я и подошел к одному из них, молодому, но уже с петлицами сержанта. — Как зовут?
— Сержант Ковалев, товарищ командующий.
— Сколько немецких танков подбили, товарищ сержант?
— Пять, товарищ командующий. Три «тройки», две «четверки».
— Молодец. — Я хлопнул его по плечу. — Еще столько же подбей и представлю к Герою.
— Постараюсь, товарищ командующий.
Я кивнул и пошел дальше. Говорил с каждым, кто попадался на пути. Спрашивал, как воюют, что нужно, о чем думают. Отвечали по-разному. Кто-то просил снарядов, кто-то — табаку, кто-то отмалчивался.
— Товарищ командующий, — окликнул меня пожилой старшина с нашивками за ранение. — А правда, что мы скоро Брест возьмем?
— Правда, — ответил я. — Скоро. А потом — Варшаву и Берлин.
— Дожить бы, — сказал он.
— Доживем, — ответил я. — Обязательно доживем.
Ставка фюрера, Вольфшанце. 4 сентября 1941 года.
Гитлер стоял у карты, глядя на северную часть Советского Союза. Сейчас все зависело от расторопности командующего группой армий «Север». Фон Лееб должен наступать на Петербург, но не тратить жизни немецких солдат на уличные бои, а расстрелять город из пушек.
— Мой фюрер, — осторожно начал начальник штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта генерал-лейтенант Йодль, — фельдмаршал фон Бок докладывает, что группа армий «Центр» перешла к обороне. Потери в танках…
— Я знаю о потерях, — перебил его Гитлер. — Я читал его донесения, не слепой.
— Тогда, может быть, стоит…
— Что? — фюрер повернулся. — Что стоит? Отдать приказ об отступлении? Признать поражение?
— Я не это хотел сказать, мой фюрер.
— Молчите, — сказал Гитлер. — Фон Лееб сотрет Петербург в пыль, вернет его в болота, из которых выросла эта химера Петра. Я верю в Лееба. А когда Петербург падет, русские сами запросят мира. И тогда мы перебросим все силы на центр. И возьмем Москву.
— А если фон Лееб не сумеет сломить сопротивление русских?
Фюрер посмотрел на Йодля долгим, тяжелым взглядом.
— Если Лееб не сумеет уничтожить это гнездо большевизма, — сказал он, — то мы проиграли войну. Вы этого хотите?
Генерал-лейтенант промолчал.
— Идите, — бросил фюрер. — Идите и работайте, нечего здесь торчать. У нас и так мало времени.
Едва Йодль вышел, как вошел адъютант фюрера Отто Гюнше с бумагой в руке.
— Что это у вас? — неприязненно осведомился Гитлер.
— Мой фюрер, донесение от адмирала Дёница.
Гитлер взял бумагу, пробежал глазами. С каждой секундой лицо его менялось — от недоумения к ярости, от ярости к бешенству.
— Что это? — тихо спросил он. — Что это значит?
— Кригсмарине на Балтийском ТВД потерпели поражение, — ответил адъютант. — Русский флот вышел из Хельсинки и атаковал наши корабли. «Тирпиц» серьезно поврежден, «Хиппер» — тоже. Потери в эсминцах — до пятидесяти процентов. Сам адмирал ранен.
— Поражение? — переспросил Гитлер. — На море? Где наше превосходство? Как они могли?
— У русских была авиация, — осторожно сказал Гюнше. — И корабли. Они воевали хорошо.
— Хорошо? — заорал фюрер, вскакивая. — Они не имеют права воевать хорошо! Они — недочеловеки! Они должны бежать!
Он заметался по кабинету, размахивая руками.
— Где Дёниц? Где его адмиралы? Где мои корабли?
— Адмирал Дёниц, не смотря на ранение, отводит флот к Копенгагену, для восстановления…
— Для восстановления! — взвизгнул Гитлер и хватил кулаком по краю стола, так что подпрыгнула тяжелая чернильница и по бумагам растеклись кляксы. — Вы хоть понимаете, что мы потеряли господство на Балтике! Петербург теперь не разрушить с моря!
— Мой фюрер, фельдмаршал фон Лееб наступает с суши…
— С суши! — перебил Гитлер. — С суши он будет наступать без поддержки флота! Петербург будет неуязвим с моря, и мои солдаты станут впустую гибнуть под Лугой!
Он остановился, тяжело дыша.
— Жуков, — сказал он тихо. — Это всё проклятый Жуков. Он везде. На земле, на море, в воздухе. От него нет спасения.
— Мой фюрер, Жуков командует Западным фронтом. На Балтике другие…
— Молчать! — рявкнул Гитлер. — Жуков всюду! Я чувствую его руку!
Он подошел к карте, вглядываясь в Балтийское море.
— Что теперь? — спросил он. — Что будет с Петербургом?
— Лееб продолжает наступление, — ответил Гюнше. — Его поддержит Кессельринг и Келлер с воздуха.
— С воздуха, — выдохнул Гитлер. — Под огнем не только береговых, но и морских зентиных орудий.
Он отвернулся от карты.
— Ступайте, Отто, — сказал он устало. — Оставьте меня.
Адъютант вышел. Гитлер остался один. Он вдруг ощутил острую потребность, как можно скорее покинуть свое «Волчье логово». Слишком близко оно было к линии фронта, ну или скоро могло оказаться рядом с ней. Не хватало еще оказаться в лапах у этого дьявола.
— Почему? — спросил он тихо. — Почему русские побеждают?
Передовая. 4 сентября 1941 года.
— Георгий Константинович, — принялся докладывать мне Кондрусев, — окружили две пехотные дивизии. В лесу, вот здесь. Пытаются прорваться, но не могут.
— Что слышно от Голубева?
— Заходит фрицам с тыла. Кузнецов — с фланга.
— Авиация не дремлет?
— Бомбит круглосуточно.
— Хорошо. Когда закончите?
— Через сутки.
— Даю двое, — сказал я, — но чтобы ни один фриц не ушел.
— Есть, товариш командующий.
Как и в других частях и подразделениях, я направился к бойцам. Темнело, но огней не зажигали. Незачем подсвечивать позиции, на радость немецким корректировщикам. Даже самокрутки прятали в рукава. Все равно даже в сумерках красноармейцы меня узнавали.
— Сидите, сидите, — в который раз за сутки сказал я. — Отдыхайте.
Присоединился к одному кружку. Бойцы подвинулись, дали место. Кто-то протянул фляжку. Я взял, свинтил крышечку, глотнул. Оказалась вода. А я бы и от водки сейчас не отказался, но для окопных ста грамм еще не пришло время.
— Товарищ командующий, — нарушил неловкое молчание пожилой боец, с вислыми усами, — а правда, что Гитлер с ума сошел?
— Правда, — ответил я. — Сошел. Еще когда войну начал.
— Да что б он сдох, собака…
— Сдохнет, — подтвердил я. — Над чем и работаем.
— Сколько всего сжег и порушил, нелюдь, — проговорил другой красноармеец. — Видеть больно.
— Отстроим, мужики, — сказал я. — Еще краше наша земля станет, вот только добъем зверя.
На рассвете я снова был в районе западнее Барановичей, на передовой 16-й армии, которая существенно продвинулась вглубь территории прежде занятой противником. Генерал-лейтенант Лукин усталый, но веселый доложил:
— Отходит фон Бок. Потерял до половины пехоты, до двух третей танков.
— Надо думать — на Брест, — сказал я. — За Буг.
— Да и скорее всего, будет пытаться там закрепится.
— Не давайте, Михаил Федорович, — сказал я. — Преследуйте днем и ночью, не останавливаясь.
— Люди устали, Георгий Константинович. Вторые сутки без сна.