Жуков. Время наступать (СИ)
— Артиллерия?
— Тысяча двести стволов. Снарядов хватит на три дня активных боев.
— Люди?
— Сто пятьдесят тысяч штыков. С партизанами — двести.
Я посмотрел на карту. Двести тысяч против ста. Тысяча двести орудий против тысячи. И еще восемьсот наших танков против двухсот у врага. Силы мягко говоря не равные. Ну так поделом фрицу. Отыграюсь за ту версию истории, которая уже не состоится.
— Устроим фрицу кровавую баню, — сказал я, — но не будем бить в лоб.
— Что вы предлагаете, Георгий Константинович?
— Фекленко и Кондрусев ударят по флангам, покуда Лукин и Филатов сковывают с противника с фронта. Коробков имитирует наступление на юге. Голубев и Кузнецов заходят в тыл Клейсту, не дают ему ударить нам во фланг. Авиация обрабатывает позиции. Артиллерия подавляет укрепления.
Начштаба все записал.
— Когда начинаем, товарищ командующий? — спросил он.
— Через три дня. Копец должен окончательно разбомбить вражеские аэродромы, и не дать фон Боку подтянуть резервы, если у него будет что подтягивать.
Окрестности Луги, передовая группа армий «Север». 31 августа 1941 года.
Фельдмаршал фон Лееб стоял на наблюдательном пункте, глядя на русские позиции. В бинокль было видно, как большевики окапываются, подтягивают резервы, вообще — готовятся к обороне. Причем, делали они это основательно. Не впопыхах.
— Господин фельдмаршал, — начальник штаба подошел с папкой. — Приказ из Ставки.
— Читайте.
— «Группе армий „Север“ продолжить наступление на Петербург. Задача уничтожить город в кратчайшие сроки. Любой ценой».
— Любой ценой, — повторил фон Лееб. — Он снова повторяет это.
— Что ответить?
— Ничего, — сказал фельдмаршал. — Будем наступать.
Он опустил бинокль.
— Когда начнем?
— Завтра, на рассвете. Артподготовка — в пять ноль ноль.
— Хорошо, — буркнул фон Лееб и повернулся к начальнику штаба. — Передайте войскам, что фюрер ждет от них мужества и верности великому Рейху.
— Слушаюсь.
Начальник штаба вышел. Фельдмаршал остался один, глядя на север, туда, где за болотами и сырыми лесами затаился Петербург. Город, который должен был стать его триумфом, но теперь, при любом исходе сражения, обернется позором.
Фельмаршал не знал, что Ставка русских прекрасно осведомлена о его наступлении. Не подозревал, что русские готовятся встретить его не ослабленной обороной, а свежими дивизиями, не мог предугадать, что Балтийский флот, вышедший из Хельсинки, уже отбросил кригсмарине.
Передовая. 3 сентября 1941 года.
Мы подъехали к передовой затемно. Машину оставили в лесу — дальше только пешком, чтобы не привлекать внимание немецкой авиации. Грибник и Сироткин шли со мной, охрана рассредоточилась по сторонам. Лукин встретил меня на КП, у самого бруствера.
— Георгий Константинович, зачем вы в такую рань? Могли бы и позже.
— Мог, но не терпится, — ответил я.
Мы поднялись на наблюдательный пункт, представляющий собой тщательно замаскированную землянку в склоне холма. В щель я видел немецкие позиции с их траншеями, колючей проволокой и ДЗОТами. Где-то там засел и фон Бок, хотя не на передке, конечно.
— Все готово? — спросил я.
— Да.
— Хорошо, Михаил Федорович. Возвращайтесь на свой КП. Я здесь побуду.
— Георгий Константинович… — начал было командарм.
— Выполняйте.
Лукин ушел. Я стоял у стереотрубы, глядя на запад. Время тянулось медленно. Грибник курил в сторонке, охрана замерла у входа. Тишина была такая, что казалось слышно, как тикает механизм командирского хронометра, покуда в пять утра не ударила артиллерия.
Тысяча двести стволов обрушили огонь на немецкие позиции. Земля задрожала. Я смотрел, как заволоклись дымом вражеские траншеи. Одновременно с пушкарями, с воздуха обрушили боекомплект наши соколы.
— Хорошо бьют, — перекрикивая грохот, сказал Грибник.
— Молодцы, — ответил я. — Снаряды попусту не расходуют, знают, что не все немцы здесь окопались.
Артподготовка и бомбордировка длились сорок минут. Без двадцати шесть грохот стих. Пауза наступила внезапно, оглушительно. Только ветер шуршал желтеющей листвой да где-то далеко потрескивала горящая древесина.
— Что Фекленко? — спросил я.
— Ждет сигнала, — ответил делегат связи.
— Давайте.
Он передал мою команду на КП и в небо взмыли три красные ракеты. Из леса вышли танки. «Т-34», «КВ», легкие БТ. Их было довольно много — больше трехсот. Они шли в атаку, стреляя на ходу, чтобы уцелевшие фрицы в своих окопах не могли головы поднять.
Я смотрел, как они врезаются в немецкую оборону. Сходу проскочили первую линию. Со второй еще пытались огрызаться, но наши танкисты быстро подавили сопротивление. Третья проявила больше упорства.
— Пехоту не пора ли вводить? — спросил я, ни к кому в особенности не обращаясь.
— Пошла пехота, — откликнулся начальник особого оперативного отдела.
И верно — пошла. В новом полевом обмундировании, с бронежилетами и касками новейшего образца, с автоматами и легкими ручными пулеметами, бойцы бежали за танками, стреляя на ходу и забрасывая гранатами плющиеся огнем ДЗОТы.
— Товарищ командующий, — обратился ко мне Грибник, тронув меня за локоть. — Пора.
— Да, поехали, — ответил я.
Я намерен был посетить сегодня еще несколько позиций, добираясь куда на колесах, а куда и лётом. Через несколько часов я был уже южнее Волковыска, на позициях 4-й армии. Генерал-майор Коробков встретил меня на КП. Лицо у него было серым от усталости.
— Доложите обстановку, Александр Андреевич, — приказал я.
— Прорвали две линии, товарищ командующий. Третью фрицы пока держат, подтянули резервы. Похоже, фон Бок подбросил из-под Бреста.
— И где они?
— Вот здесь. — Он ткнул пальцем в карту. — В лесном массиве. Танки, пехота, артиллерия. Готовятся к контратаке.
— Что там наши авиаторы?
— Уже вылетели.
И в самом деле. Через двадцать минут, в небе над нашими головами загудели моторы. Штурмовики шли на бреющем, поливая лес, где укрылся враг, огнем из пушек и пулеметов, сбрасывая бомбы и ракетные снаряды. Лес загорелся. Дым поднялся высоко, закрывая солнце.
— Теперь ваш ход, — сказал я командующему 4-й армией.
— Да, товарищ генерал армии, но чуть погодя.
Я не стал спорить. Командарму виднее. Покуда приказ к атаке не был отдан, я вышел в траншею. Красноармейцы сидели в окопах, кто чистил оружие, кто выскребал кашу из котелка. Увидели меня, зашевелились, принялись вставать.
— Сидите, сидите, — сказал я. — Отдыхайте.
— Разрешите обратиться, товарищ командующий! — спросил один, молодой, с забинтованной головою.
— Обращайтесь, товарищ боец.
— Неужто выбьем фрица с Беларуси и остановимся?
— Не остановимся, — ответил я. — Покуда до самого Берлина не дойдем.
Я вынул из кармана папиросницу, протянул бойцам.
— Закуривайте, товарищи.
Потянулись, вмиг опустошив запас табачного зелья. Закурили, после нескольких затяжке, передавая папиросы тем, кому не досталось.
— Что, братцы, тяжко приходится?
— Терпимо, товарищ командующий, — откликнулся немолодой сержант.
— А немцам все ж тяжеле, — подхватил боец, тот, что спрашивал про остановку. — Видали, как они тикают, товарищ командующий?
— Приходилось, — усмехнулся я.
— И еще будут тикать…
В небо взмыла сигнальная ракета.
— А ну кончай перекур! — проворчал сержант.
Спешно докуривая, красноармейцы похватали ППШ и полезли из траншеи, чтобы начать атаку. А мне нужно было двигаться дальше. Теперь в район севернее Барановичей, в расположение 19-го мехкорпуса.
* * *Комкор Фекленко спешил мне навстречу. Танкисткий комбинезон на нем лоснился от масла, лицо было черным от пороховой копоти. Сразу видно, что побывал в бою, не утерпел, генерал-майор. Как я его понимаю, хотя и не следовало командиру корпуса лезть в танк.