Жуков. Время наступать (СИ)

Фон Лееб кивнул, не поднимая головы. Спросил:
— Авиация?
— 1-й воздушный флот перебазирован на аэродромы под Псковом. Генерал-полковник Келлер докладывает о готовности выполнить приказ. 2-й воздушный флот готовится к переброске.
— Хорошо, — кивнул фельдмаршал и выпрямился. — Что скажете по русским?
— Русские занимают оборону по реке Луга. По данным разведки, войск у них здесь меньше, чем под Минском. Все свои основные резервы Сталин перебросил на запад, против группы армий «Центр».
  
— Не стоит себя этим утешать, — отмахнулся фон Лееб. — Когда русские узнают, что мы собираемся ударить по Петербургу, те самые резервы, брошенные против фон Бока, окажутся у меня в тылу.
— Господин фельдмаршал, — поспешил напомнить Бреннеке, — фюрер приказал уничтожить город любой ценой.
— Знаю, — оборвал его фон Лееб и пробурчал: — Любой ценой… Он всегда так говорит. А платить приходится нам.
Начальник штаба окаменел от такой дерзости командующего группой армий «Север». Так говорить о фюрере! Фельдмаршал подошел к окну, глядя на серое небо, на мокрые деревья, на солдат, которые угрюмо перетаскивали ящики со снарядами.
— Напомните мне, когда мы начинаем? — сказал он.
— 26 августа, господин фельдмаршал.
— Хорошо. — Фон Лееб повернулся к карте. — Удар наносим здесь, — он ткнул пальцем в район Луги. — Прорываем оборону русских, выходим к Петербургу с юга. Гёпнер пойдет впереди, 16-я армия за ним. 18-я армия наступает на правом фланге.
— А левый фланг? — спросил Бреннеке.
— Левый фланг прикрывают финны и эстонцы. Этим унтерменшам надо будет как-то оправдаться за то, что они прогадили собственные государства. — Фон Лееб усмехнулся. — Проку от них будет немного, но не одним же немцам умирать в этих болотах.
Фельдмаршал вернулся к столу, сел. Усталость навалилась на него тяжелым грузом. Он воевал с самого начала кампании. Прошел Прибалтику, вышел к Луге. И теперь он должен был уничтожить старую имперскую столицу русских. Не захватить, а превратить в груду развалин.
— Бреннеке, — сказал он. — Готовьте приказ о наступлении. 26 августа, в пять часов утра. Артподготовка, потом в атаку идут танки. Авиация должна сосредоточиться на ковровых бомбардировках Луги, чтобы расчистить нам путь к Петербургу.
Советская Белоруссия. 20 августа 1941 года.
Грааф сидел на табурете, опустив голову. Он уже потерял счет времени. В подвале всегда горел свет. Спать приходилось на полу. Будил конвоир, приносящий еду и выносивший парашу. После встречи с Жуковым, допросы прекратились.
Вдруг дверь открылась. Вошел майор. Конвоир захлопнул за ним дверь. Из чего Гюнтер сделал вывод, что будет очередной допрос. Он поднялся, стараясь держаться как можно прямее, хотя ноги затекли, а спина болела.
— Вам повезло, Грааф, — сказал чекист. — Командующий решил дать вам шанс.
Курьер молчал, боясь спугнуть удачу. Неужели он вырвется из этого застенка? Снова увидит Германию, Берлин, свою семью? Впрочем, выйти из этого подземелья мало, надо еще пересечь линию фронта.
— Вы вернетесь к своим, — продолжал Грибник. — Доложите людям из Абвера, что командующий согласен на встречу, но на наших условиях.
— Могу я узнать, на каких? — севшим от долгого молчания голосом осведомился пленный.
— Нет. Эта информация предназначена только для ушей адмирала. Он должен включать радиоприемник каждый вечер в двадцать часов по берлинскому времени. Частоту вам сообщат только перед высадкой.
— Вас понял.
Майор постучал в дверь. Она распахнулась. Курьер вышел в коридор. И его повели по длинному извилистому коридору, потом он поднялся по винтовой железной лестницы, которая вела в небольшой тамбур. Конвоир распахнул дверь и пленный оказался во дворе-колодце.
— Сейчас вас доставят на аэродром, — сказал майор. — Там вы сядете в самолет, который вас перебросит через линию фронта. Там вы выброситесь на парашюте. Дальше действуйте по собственному усмотрению.
— Благодарю вас, — пробормотал Грааф.
Майор только рукой махнул. Гюнтеру надели на голову плотный мешок, связали руки. Затем, усадили в машину, которая выехала через высокие железные ворота и покатила по улицам освобожденного города.
Примерно через полчаса, его выволокли из машины. Курьер ничего не видел, но чувствовал под ногами ровное твердое покрытие и слышал рев авиационных моторов. Его как куль втащили в самолет, который сразу же взлетел.
Даже там с него не сняли мешка и не развязали рук. Он лежал на каких-то тюках. Самолет гудел винтами и его время от времени встряхивало. Наконец, Грааф почувствовал, что ему развязывают руки. Растерев затекшие запястья, он снял мешок с головы.
Вокруг было темно. Видно, что за иллюминаторами ночь, хотя они были плотно завешаны. Сопровождающий протянул ему флягу с водой и краюху хлеба. Гюнтер подкрепился. Открылась кабина пилота и оттуда выкрикнули:
— Пора!
Сопровождающий помог курьеру надеть парашют и сообщил на ухо номер радиочастоты, на которой Канарис должен был прослушивать эфир. Грааф кивнул, запоминая. Дверца была открыта и Гюнтер шагнул в темную, пронизываемую ветром пустоту.
Приземлившись, он снял парашют и тщательно зарыл его в валежнике. Потом отошел подальше и завалился спать. На рассвете поднялся и продолжил путь. Шел осторожно, стараясь не шуметь. Ветки хлестали по лицу, сапоги вязли в мокрой траве.
Через час он вышел к немецким позициям. Часовой окликнул его, наставил винтовку.
— Halt! Wer kommt?
— Ich bin ein Abwer-Mitarbeiter.
  
Глава 20
 
Оберст Ханс Остер вошел в кабинет своего начальника, не скрывая волнения.
— Мой адмирал, Грааф вернулся.
Канарис поднял голову от бумаг.
— Давно?
— Час назад.
— Что говорит?
— Жуков согласен на встречу, но на своих условиях.
Глава Абвера встал, прошелся по кабинету.
— На каких именно?
— Этого он не знает, но у него есть сведения, которые он должен сообщить вам лично.
— Не слишком ли много чести, — пробурчал Канарис. — Все-таки я — адмирал германского флота, глава военной разведки, а он…
— А он человек Мюллера, — напомнил подчиненный. — Кстати, он показал, что капитан Штольц спрятал пакет группенфюрера в дупле дуба и тот, вероятнее всего, достался русским.
Адмирал скрипнул зубами. Все-таки Штольц его перехитрил и послание Мюллера русскому генералу, которое могло бы его, шефа Гестапо, скомпрометировать, теперь в руках Жукова. Это значит, что тем более следует поторопиться.
— Хорошо, Ханс, — произнес Канарис. — Я поговорю с Граафом.
— Слушаюсь, мой адмирал. Его привезти сюда?
— Ни в коем случае. Отвезите меня туда, где вы его держите.
— Тогда прошу спуститься к моей машине.
Канарис надел плащ, взял фуражку. Оберст ждал у двери.
— Машина у черного входа, мой адмирал.
— Идемте.
Они спустились по лестнице, прошли длинным коридором, мимо охраны, которая проводила начальство преданными взглядами. У черного входа стоял темно-серый «Опель-кадет», неприметный, как и положено для машин абвера. Остер открыл заднюю дверцу.
— Прошу.
Адмирал забрался в салон. Оберст разместился на переднем сиденье, рядом с водителем.
— Поехали.
Машина тронулась, выехала со двора, нырнула в поток машин. Берлин жил своей жизнью — спешили прохожие, гремели трамваи, где-то вдалеке выли сирены. Война уже вовсю ощущалась в немецкой столице, но пока была еще далеко.
— Куда мы едем? — спросил Канарис.
— На конспиративную квартиру в Шарлоттенбурге, мой адмирал, — ответил Остер. — Там, где прежде базировался капитан со своими людьми.
  
— Надеюсь их там больше нет? — спросил адмирал и поморщился, он не любил грязных методов и прибегал к ним лишь из необходимости. — Вы сделали, что я приказал?
— Так точно, мой адмирал.
— И никто о нем… не спрашивал?
— Никто. Официально он в командировке на Восточном фронте.