Жуков. Время наступать (СИ)

— Мой адмирал, — окликнул его адъютант. — Майор Штольц по вашему приказанию прибыл.
— Пусть войдет.
Майор вошел, щелкнул каблуками, вскинул руку. Канарис не ответил на приветствие — в последнее время он вообще избегал нацистских ритуалов. Отойдя от окна, адмирал опустился в глубокое кожаное кресло и предложил сесть Штольцу.
— Докладывайте.
— Письмо доставлено адресату, — сообщил майор. — Наш человек подтвердил, что пакет передан в руки Жукова.
  
— Реакция?
— Пока неизвестна, но Жуков — человек дела. Если он заинтересуется, то ответит.
Канарис поморщился. Он не любил, когда подчиненные лезли с умозаключениями до того, как он им это приказал сделать. И это при том, что адмирал гордился своей демократичностью и готовностью к диалогу с нижестоящими.
— Вы уверены, что письмо не перехватили наши… хм… конкуренты?
— Уверен, мой адмирал. Наш человек в штабе Западного фронта зря болтать не станет.
— Хорошо. — Канарис достал из коробки гаванскую сигару. — Теперь будем ждать.
Откусил кончик с помощью специальной гильотинки. Штольц поднес зажигалку. Прикурив, адмирал открыл папку, достал фотографию. Жуков. Суровое лицо, тяжелый взгляд. Человек, который переиграл лучших генералов Гитлера и с которым можно говорить.
— Что вы думаете о нем, Штольц? — спросил Канарис.
— О Жукове? — майор задумался. — Он опасный противник, но он — солдат. С ним можно договориться.
— Именно, — кивнул адмирал. — Солдат. Не политик. Не партийный функционер. Солдат, который хочет победить. И который понимает, что победа невозможна без жертв.
— Мой адмирал, — майор помолчал, потом спросил: — Вы действительно верите, что он захочет встретиться с вами?
— Я не верю — я знаю, — ответил тот. — Наше поражение, вопрос времени. Еще один сокрушительный провал на фронте и от идеи Великого Рейха останется только пыль. И вот тогда англичане, французы и, наверняка, американцы начнут рвать Германию в клочья. Чтобы спасти ее, нам понадобятся союзники.
— Русские?
— В том числе. Жуков — фигура. Он сможет договориться со своим руководством и поможет остановить войну на наших условиях.
— А если нет? Если Сталин не захочет договариваться?
— Тогда мы предложим ему то, что он не сможет отказаться. — Канарис встал, подошел к карте. — Технологии. Ученых. Секретные разработки. В обмен на мир.
— Вы думаете, Сталин на это пойдет?
— Сталин — реалист, — ответил Канарис. — Он понимает, что война на два фронта — это самоубийство. А после того, как Япония вышла из игры, у него развязаны руки. Он может бить нас, где хочет. И он будет бить, пока мы не падем.
— Мой адмирал, — осторожно проговорил Штольц. — А если в Гестапо узнают о вашем письме Жукову?
— Не узнают, — отмахнулся тот. — У них у самих рыльце в пушку.
Канарис захлопнул папку.
— Благодарю вас, Штольц за службу. Свободная Германия вас не забудет!
Майор вскочил, щелкнул каблуками. Голос его эхом раскатился по просторному кабинету.
— Честь имею, адмирал.
Канарис кивнул. Штольц развернулся и вышел из кабинета. Адмирал посмотрел на часы. Минут пять, не больше. Сейчас Ханс предложит майору пройти в другую дверь, так как замок в в двери, ведущей в коридор, якобы заел.
Ничего не подозревая, майор отворит ее, шагнет, зажмурившись от ослепительной вспышки. Потом раздаться приглушенный выстрел. Штольц рухнет ничком, не успев осознать случившегося. Главе Абвера не нужны были лишние свидетели.
Минск, штаб Западного фронта. 20 августа 1941 года.
— Георгий Константинович, — Грибник вошел в кабинет с двумя пакетами в руках. — Нашли.
Я поднял голову.
— Что нашли?
— Пакет от Мюллерв оказался в дупле, как и показал Грааф. — Начальник особого оперативного отдела вынул из папки обычный с виду конверт. — Не вскрывали пока, как вы и приказали.
Сам конверт он мне не протянул, все-таки безопасность следовало соблюсти. Я кивнул. Грибник вышел в соседнюю комнату, где, как и послание Канариса, конверт вскрыли соблюдая все меры предосторожности.
Вскоре начальник особого оперативного отдела вернулся с двумя листками в руках. Положил их передо мною и удалился. Я остался наедине с двумя посланиями от людей, которые безусловно были врагами моей Родины.
Одно из них было от Генриха Мюллера, шефа Гестапо. Второе — от адмирала Вильгельма Канариса, главы Абвера. Чего они оба могли от меня хотеть? Видимо, сейчас узнаю. Я взял первый лист бумаги, исписанный аккуратным, каллиграфическим почерком.
Написано было, как ни странно, по-русски. Так что это вряд ли был почерк одного из моих «корреспондентов».
' Генералу армии Жукову.
Я знаю, что Вы — человек дела. Не политик, не интриган. Солдат. Поэтому я буду говорить с вами прямо. Война на востоке зашла в тупик. Гитлер не признает этого, но факты говорят сами за себя. Ваши войска разбили Гудериана и Гота. Вы наступаете. Мы отступаем.
Я предлагаю встречу. На нейтральной территории. Без свидетелей. Я готов обсудить условия прекращения войны. Не капитуляции, а именно прекращения. На взаимовыгодных условиях. Если вы согласны — дайте знать через нашего общего знакомого Гюнтера Граафа. Если нет — уничтожьте это письмо.
Канарис'.
Я перечитал письмо дважды. Потом положил на стол и задумался. Канарис предлагал встречу. Наверное, технически это вполне осуществимо, но с политической точки зрения будет выглядеть, как попытка договориться с врагом за спиной верховного главнокомандующего.
Та-ак, посмотрим, что пишет Мюллер. Его послание было написано на немецком, а рядом был перевод на русский, напечатанный на машинке. Любопытно, в Гестапо есть пишмашинки с кириллицей? А, впрочем, почему бы и нет?
' Генералу армии Жукову.
Во многом благодаря Вашим усилиям, дела Рейха на восточном фронте обстоят не блестяще. Я истинный патриот Германии, нацистов ненавижу еще с двадцатых годов, хотя и вынужден был пойти им на службу. Если Вы готовы прислушаться к моим предложениям, я сочту своим долгом использовать свою власть и влияние для досрочного прекращения этой бессмысленной бойни. Дайте знать о готовности к дальнейшим контактам через моего курьера Гюнтера Граафа.
Мюллер.'
Этот личную встречу не предлагал, осторожничал. А в общем, оба послания содержали недвусмысленный намек обоих высокопоставленных нацистов на то, что они готовы продать своего фюрера с потрохами, лишь бы спасти свои шкуры после неизбежного краха Рейха.
— Сироткин! — крикнул я. — Грибника ко мне.
Адъютант выскочил. Через минуту в кабинет снова вошел майор госбезопасности.
— Читайте, — сказал я, протягивая ему оба письма.
Грибник прочитал, нахмурился.
— Что вы об этом думаете? — спросил я.
— Думаю, что оба фрица ищут пути к отступлению, — ответил он. — Похоже, они поняли, что война по сути проиграна. И хотят спасти свои шкуры.
— Что вы предлагаете?
— Все-таки организовать встречу с Канарисом, — сказал Грибник. — А вот с Мюллером никаких контактов не поддерживать. Он палач.
— Вот только такая встреча может стоить головы нам обоим, — подытожил я. — Мне — за установления контактов с заведомым врагом. Вам, как пособнику.
— Ради Победы я готов на все, — откликнулся майор государственной безопасности.
Усадище. Штаб группы армий «Север». 20 августа 1941 года.
Фельдмаршал Вильгельм фон Лееб стоял у карты, разложенной на столе. За окном его штабного кабинета, который располагался в бывшей школе, моросил холодный дождь — обычная погода для этих мест.
  
Он не любил Россию. Не любил ее леса, болота, бесконечные проселочные дороги, которые после дождя становились непроходимыми. Однако приказ есть приказ. Фюрер решил, что ему не нужна северная русская столица. Ее предстояло не захватить, а стереть с лица земли.
— Господин фельдмаршал, — окликнул его начальник штаба, генерал-лейтенант Бреннеке, приблизившись с папкой донесений. — Только что передали. 4-я танковая группа Гёпнера готовится к переброске в район Вильнюса.