Жуков. Время наступать (СИ)

Курьер перебежал дорогу, нырнул в кусты на другой стороне. Теперь оставалось самое трудное — нейтральная полоса. Между немецкими и русскими позициями, его могли подстерегать мины, патрули, случайные пули. Каждый шаг мог стать последним.
Гюнтер крался, держась оврагов, прячась за кустами. Небо на востоке светлело, близился рассвет. Нужно было успеть до того, как станет совсем светло. Днем его могли заметить снайперы. Свои или чужие.
  
Впереди, на низком холме, он увидел развалины. Темнели обгоревшие срубы, печные трубы покосились. Когда-то здесь была деревня. Теперь осталось лишь пепелище. Курьер обошел его стороной, вышел к оврагу, который на карте был отмечен как последний ориентир.
За оврагом начинались немецкие позиции. Он перевел дух, поправил плащ. Документы были в порядке — на имя фольксдойча, сбежавшего из Минска. Легенда отработана до мелочей. Если русские патрули его не остановят, он пройдет.
Гюнтер выбрался из оврага и тут же замер. Впереди, на тропе, стояли люди. Трое. В плащ-палатках, с автоматами ППШ. Русские. Откуда они здесь взялись? Вся легенда о фольксдойче, сбежавшего из Минска летела ко всем чертям. Оставалась запасная, про подпольщика.
— Стой! Руки вверх! — крикнули по-русски.
Курьер поднял руки, при этом аусвайс, выданный в минской комендатуре на имя Гюнтера Граафа, выскользнул из кармана и утонул в луже, ибо лежал в мешочке с грузилом. В груди похолодело, но внешне посланник Мюллера оставался спокойным.
Он ждал этого. Шеф предупреждал, что это может случиться. Главное — не паниковать, не дергаться, говорить то, что положено, тогда глядишь и пронесет. Сержант, видимо, старший группы подошел, заглянул в лицо.
— Оружие! — потребовал он.
Гюнтер показал на правый карман, где у него лежал «вальтер». Один из красноармейцев вынул пистолет и передал сержанту. Тот хмыкнул, сунул его за поясной ремень. Правда, сзади, чтобы задержанный не выхватил.
— Откуда ты? — спросил сержант.
— Из Минска, — ответил курьер. — Из подполья я, связной.
— И куда же ты топаешь? — усмехнулся старший.
— В партизанский штаб товарища Бирюкова, передать пакет.
— Пакет где?
— В плаще, в подкладке.
Старший переглянулся с товарищами. Потом сказал:
— Ладно, пошли, там разберутся.
Гюнтер незаметно выдохнул, ясно, что это не особисты и даже не разведчики. Обыкновенные красноармейцы из боевого охранения. Подталкивая стволом автомата в спину, курьера повели на восток, в сторону русских позиций.
Передовая, командный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.
— Генерал-полковник Гот? — спросил я, и переводчик тут же перевел мои слова пленному.
— General Oberst Goth, zu Ihren Diensten, — ответил немец.
— Вы взяты в плен. С вами будут обращаться в соответствии с Женевской конвенцией. Вы ответите на вопросы, которые вам зададут. И, возможно, вы еще увидите свою семью. Если, конечно, война не затянется.
Генерал-полковник молчал. Я понимал его. Что он мог сказать? Что проиграл? Что не ожидал такого удара? Что мы оказались сильнее? Я встал, прошелся вдоль деревянного щита, задернутого занавеской. Гот проводил меня взглядом понял, небось, что там висит карта.
— Вы хорошо воевали, генерал-полковник, — сказал я и добавил: — Но мы воюем лучше.
Гот опустил голову. Понимал, видать, что это правда. Я вернулся к столу, сел напротив пленного. Тот поднял голову. В глазах его не было страха, одна усталость и, кажется, любопытство человека, который хочет понять, как его переиграли.
— Вы Жуков, — сказал он.
— Да, — ответил я. — Это также верно, как и то, что вы Герман Гот, командующий 3-й танковой группой.
— Был командующим, — поправил он. — Теперь я просто военнопленный.
— Скажите, генерал-полковник, — спросил я. — Вы знали, что мы готовим наступление?
Гот помолчал. Потом ответил:
— Разведка докладывала о перемещениях ваших войск, но мы считали, что это военная хитрость, а на самом деле у вас нет сил для такого удара. Гёпнер сообщал, что нанес вам существенные потери… Мы думали, вы способны только обороняться.
— Вы ошиблись, — сказал я.
— Да, — бывший командующий 3-й танковой группой горько усмехнулся. — Ошиблись. Вы перебросили сибирские дивизии, доукомплектовали армии, накопили снаряды. Мы не заметили. Или не хотели замечать.
— А ваши соседи? — спросил я. — Гёпнер, Клейст? Они знали?
— Знали, но у каждого была своя задача. Гёпнер прикрывал Минск с севера, Клейст — с юга, а я в центре. Мы не ожидали, что вы ударите по всем направлениям сразу.
— Поэтому и ударили, — сказал я. — Когда враг ждет удара в одном месте, бей в трех.
Генерал-полковник промолчал, глядя на меня исподлобья.
— Что теперь будет с моими солдатами? — спросил он.
— Те, кто сдастся, попадут в лагеря для военнопленных. Те, кто будет сопротивляться, — погибнут. Выбор за ними.
— А у меня, следовательно такого выбора нет… — пробормотал Гот.
— Почему, — усмехнулся я. — Заключения вам не избежать, но суд будет оценивать только ваши деяния, а не намерения…
Пленный покачал головой, сказал:
— Я лишь солдат, я выполнял приказы…
— Обычная отговорка, — отмахнулся я. — Вы выполняли преступные приказы. Сколько деревень и посевов сожгли ваши танки, сколько расстреляли беженцев…
Гот опустил голову.
— В России мы не встречали ни неубранных полей, ни бредущих беженцев, — сказал он. — Похоже, вы заранее подготовились к нашему нападению.
— В — России, — отозвался я. — А — в Европе?
Бывший командующий 3-й танковой группой совсем поник, проворчал:
— Спросите об этом у фюрера…
— Спросим. У всех и за все.
Пленный долго угрюмо молчал, затем спросил:
— Могу я задать личный вопрос?
— Задавайте.
— Что будет со мною дальше?
— Сначала допрос. Потом — лагерь для высшего офицерского состава. Если захотите сотрудничать, возможно, вам улучшат условия содержания. Если нет — будете ждать конца войны там, куда вас направят.
Я встал, давая понять, что разговор окончен. Он тоже встал.
— Генерал-полковник Гот, — сказал я. — Сейчас вас отведут в палатку, где вы сможете отдохнуть. Потом с вами будет работать сотрудники органов государственной безопасности. Уведите.
— Благодарю вас, генерал, — сказал Гот.
Особый отдел 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майора Жадова.
Капитан государственной безопасности, начальник особого отдела 4-го вдк, Дмитрий Сергеевич Юрлов с интересом рассматривал здоровенного мужика, которого привели красноармейцы, посланные, чтобы зачистить окопы, после отступления немцев.
Задержанный назвался именем Лазоровича, Игната Ивановича, представителя минского подполья, якобы посланного для связи с партизанами Бирюкова. Документов при нем не было, не считая пакета, зашитого в подкладке плаща.
Юрлов распорядился связаться с полковником Мироновым, командующим гарнизоном в белорусской столице, и запросить у него, существует ли такой подпольщик на самом деле, если да, то где он сейчас находится и что с ним?
Ответа пока не было, поэтому начальник особого отдела вел допрос, полагаясь на свою интуицию и способность раскалывать разного рода диверсантов и агентов врага. Задавая вопросы, Юрлов машинально постукивал пальцем по найденному у задержанного пакету.
— Так почему вы шли в сторону немецких позиций, гражданин Лазорович, если, как вы утверждаете, искали партизан?
— Это как раз понятно, товарищ…
— Для вас я пока — гражданин.
— Виноват, гражданин начальник… Меня предупреждали, что линия фронта не сплошная, а идет полосами — полоса нашей обороны, полоса — немецкой. Не удивительно, что я сбился с пути.
  
Капитан кивнул. Задержанный говорил именно то, что должен говорить. Вид у него простоватый, блондинистый, акцент имеется, но его вполне можно принять за белорусский. Чем не минчанин?.. И все-таки — чужой, особист чувствовал это.