Жуков. Время наступать (СИ)

Он встал, одернул гимнастерку. Лицо его было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Может быть, благодарность. Может быть, уважение. Во всяком случае — не подозрение.
— Я сделаю все, что нужно, Георгий Константинович. Вы можете на меня положиться.
— Знаю. — Я встал и протянул ему руку. — Идите, Лев Захарович. Готовьтесь. Завтра у нас тяжелый день.
  
Он пожал мою руку, козырнул и вышел. Сироткин, наблюдавший эту сцену из угла, осторожно подал голос:
— Уф, товарищ командующий, а я уже думал…
— Что он меня арестовывать пришел, — догадался я к чему он клонит. — Мехлис — человек сложный, но свое дело знает. А завтра нам его умение пригодится.
Я подошел к карте, глядя на красные стрелы, которые завтра должны были двинуться на запад. Война не терпит одиночек. Даже командующий фронтом не может сделать все один. Нужны люди, разные, сложные, неудобные. Всякие.
— Вот что, сержант, — сказал я. — Свяжись с Филатовым. Передай, завтра я буду у него. Пусть готовит наблюдательный пункт. И чтобы никто лишний не знал.
— Есть.
Район восточнее Минска, нейтральная полоса. 12 августа 1941 года.
Легкий «Шторьх» шел на бреющем, прячась в низкой облачности. Гюнтер вел машину сам. Мюллер не доверял такие задания никому — ни летчикам люфтваффе, ни связным из минской резидентуры.
Только его личный курьер должен был доставить послание, предназначенное лично Жукову, а если миссия не удастся, что ж, Гюнтер Грааф готов был уничтожить пакет и самого себя, чтобы ни то, ни другое не досталось контрразведке русских.
В кабине было тесно и темно. Приборы светились тусклой зеленью, альтиметр указывал, что самолет идет на предельно малой высоте. Гюнтер летел вслепую, ориентируясь только по карте, часам и редким огням, которые зажигали для него на земле.
Последний ориентир — полуразрушенная деревня. Там он должен был оставить машину и ждать связного. А уж дальше топать пешком. Вот это «дальше пешком» тревожило его больше, нежели полет почти вслепую.
Мотор работал ровно, но Гюнтер чувствовал, как напряжение скапливается в спине, в плечах, в пальцах, сжимающих штурвал. Немецкие зенитки молчали — здесь, над нейтральной полосой, свои бить не будут.
А вот русские могли услышать. Однако у них на этом участке, по данным разведки, было слабое прикрытие. После боев с Гёпнером они еще не оправились. Или притворялись, что не оправились.
Курьер снизился до ста метров. Внизу проплывал лес, черный, плотный, как стена. Потом показалась поляна. Речушка, блеснувшая в свете звезд. И наконец — темные силуэты развалин. Старая лесопилка. Место, где он должен был посадить самолет.
Гюнтер убрал газ, выпустил закрылки. «Шторьх» послушно пошел на снижение, заходя на поляну с востока. Колеса коснулись земли мягко, почти невесомо. Машина пробежала по траве, подпрыгнула на кочке, замерла.
Тишина. Только ветер шуршал в листве да где-то далеко ухала артиллерия. Курьер выключил мотор, откинул фонарь кабины. Вылез, спрыгнул на землю. В лицо ударил запах сырости, гнили и еще чего-то кислого, сладковатого — запах войны.
Огляделся. Поляна была пуста. Трава высокая, мокрая. У края леса — развалины сарая, почерневшие бревна, просевшая кровля. Ни души. По плану его должны были встретить. Или не должны — на случай, если русские засекли самолет. Мюллер предусматривал оба варианта.
Гюнтер подошел к сараю, нашел лаз под стеной, забрался внутрь. Сыро, темно, пахнет мышами и прелью. Он сел на обломок бревна, положил рядом брезентовый мешок с одеждой и обувью. Надо было ждать до рассвета.
Если встречающий не придет, придется уходить. На этот случай у него была легенда. Он якобы русский подпольщик, посланный из Минска для налаживания связей с партизанами. Язык он знал превосходно. Местность изучил по карте.
Связной пришел. За полчаса до рассвета курьер разобрал осторожные, крадущиеся шаги. Человек шел со стороны леса, останавливался, прислушивался. Потом тихо высвистел две ноты, протяжную и короткую, как было условлено.
Гюнтер ответил тем же свистом. И через несколько минут в лаз просунулась голова. Лица был не разглядеть — темно, только глаза блестят. Курьер держал его на мушке своего якобы трофейного «вальтера».
— Свирель? — спросил связной по-русски.
— Жалейка, — отозвался на том же языке курьер и тут же спросил: — Как Вебер?
Человек помолчал. Потом сказал:
— Вебер у них. В особом отделе. Ждет результатов проверки.
— Передай это ему, — сказал ему Гюнтер и протянул сумку.
Человек взял сумку, взвесил на руке.
— Что в ней?
— Не твое дело. Передашь — получишь деньги. Вторую половину. Первая в сумке.
— А если его уже раскололи? Если он уже заговорил?
— Не раскололи, — твердо сказал Гюнтер. — Учти, Папаша своих не бросает. И платит. Передашь — получишь. Не передашь — мы найдем тебя. И заплатим по-другому.
Человек молчал. Потом кивнул:
— Передам. Ждите.
Он исчез в лазу так же бесшумно, как появился. Курьер остался один. Он должен был выждать, покуда связной отойдет как можно дальше. Вернется тот или нет, Гюнтера не волновало. В сумке, которую он ему отдал, не было пакета для Жукова.
Если связной работает на русскую контрразведку, ее ждет разочарование, а пакет будет передан адресату совершенно другим путем, о котором даже Веберу ничего не известно. Таков был план, разработанный лично группенфюрером.
Курьер переоделся, выбрался из сарая, подошел к самолету. Замаскированный «Шторьх» все так же стоял на поляне, чернее на сером фоне рассвета. Машину придется уничтожить — так приказал Мюллер. Никаких следов не должно остаться, никаких улик.
Гюнтер положил в кабину мешок с прежней одеждой, достал из кармана гранату, выдернул чеку, закинул следом, туда, где стояли несколько канистр с бензином. Рванул к лесу, не оглядываясь.
Взрыв грохнул, когда он уже скрылся в чаще. Пламя взметнулось над деревьями, осветив поляну багровым светом. Теперь — пешком к линии фронта. Оставалось надеяться, что человек в штабе русских встретит его раньше, чем партизаны или полковые разведчики.
Передовая, наблюдательный пункт 13-й армии, восточнее Минска. 12 августа 1941 года.
Ночь еще не отпустила землю, когда я с небольшой группой охраны и адъютантом добрался до КП Филатова. Машины оставили в лесу, дальше шли пешком. Дорога к передовой была битой-перебитой, даже «ГАЗ-61» и «Додикам» не проехать.
Командарм встретил меня у входа в блиндаж, вырытого в склоне холма. Он и сам не так давно вернулся и было видно, что хлопот у него и без меня полно, но виду не подал, гостеприимно показал рукой на вход.
— Георгий Константинович, — козырнул он. — Рад видеть. Располагайтесь, пока тихо.
— Спасибо, Петр Михайлович.
Я шагнул внутрь. Охрана осталась снаружи, рассредоточившись по укрытиям. Блиндаж был тесным, наскоро оборудованным, но все необходимое имелось. Карта на столе, телефоны, рация в углу. Я подошел к смотровой щели, откинул плащ-палатку, которой она была завешена.
Всмотрелся туда, где были немецкие позиции. Там мирно поднимались дымки. Видать, их полевая кухня готовила завтрак. Это хорошо, значит, не ждут они сегодня нашего наступления. Ну что ж, подкрепиться мы им не дадим.
— Доложите обстановку, — сказал я, не оборачиваясь.
— Согласно вашему приказу, — заговорил Филатов, — 13-я армия находится в полной боевой готовности.
Я кивнул, подошел к телефону, снял трубку.
— Начальника штаба фронта, — произнес я, когда откликнулся связист в главном штабе. Через минуту в наушнике раздался голос Маландина:
  
— Слушаю, Георгий Константинович.
— Герман Капитонович, у вас все готово?
— Так точно. Армии и мехкорпуса на исходных позициях. Артиллерия готова, снаряды подвезены.16-я армия развернулась на северном фланге. 4-я на Березине начала активные действия еще вчера вечером. В результате Клейст, по данным разведки, подтягивает резервы к нему, а не к Минску.