Жуков. Время наступать (СИ)

— Мой фюрер, — осмелился возразить Риббентроп, — император уже признал новое правительство. Наш посол ничего не сможет сделать…
— Тогда отзовите посла! Разорвите дипломатические отношения! Объявите Японии войну!
В кабинете повисла тишина. Даже Гитлер, казалось, осознал абсурдность своего последнего приказа. Война с Японией, когда вермахт уже с трудом сдерживает русских под Минском, была бы полным безумием.
  
— Мой фюрер, — осторожно начал Йодль, — может быть, не стоит принимать поспешных решений? Япония далеко, и ее выход из войны…
— Молчать! — взвизгнул Гитлер. — Не смейте учить меня географии! Я знаю, где находится Япония! И я знаю, что теперь у русских освободились полмиллиона солдат, которые через месяц будут здесь, на нашем фронте!
Он рухнул в кресло, схватился за голову. Несколько секунд сидел молча, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом поднял глаза, и в них была уже не ярость, а что-то другое — почти детская обида.
— Почему они так поступили с нами? — спросил он тихо. — Японцы… Эти арийцы Азии… Самураи, черт бы их побрал… Они должны были быть с нами до конца. А они предали нас. Предали в самый трудный момент.
Кейтель решился подать голос:
— Мой фюрер, возможно, еще не все потеряно. Если мы сможем быстро разгромить русских до подхода сибирских дивизий…
— Быстро разгромить? — переспросил Гитлер, и в голосе его зазвенели истерические нотки. — Вы видели сводки с фронта? Гудериан разбит, его группа перестала существовать! Гот еле держится! Под Минском мы потеряли двести тысяч! А вы говорите — быстро разгромить!
Фюрер вскочил, снова заметался по кабинету.
— Это Жуков! — вдруг выкрикнул он. — Я знаю, это он! Это его рука! Он не просто разбил Гудериана, он организовал этот переворот в Токио! Он везде! Он все может! А наши генералы… наши генералы ни на что не способны!
— Мой фюрер, — попытался возразить Кейтель, — Жуков не мог…
— Мог! — заорал Гитлер. — Он все может! Он дьявол в человеческом обличье! Он специально притворялся больным, чтобы мы поверили в его слабость! Он специально заманил Гудериана в ловушку! Он специально подготовил этот переворот в Японии! Все было спланировано заранее!
Он остановился, тяжело дыша. В кабинете стояла мертвая тишина. Никто не решался произнести ни слова.
— Убирайтесь, — тихо сказал Гитлер. — Все вон. Оставьте меня.
Приближенные поспешно покинули кабинет. В коридоре Риббентроп вытер пот со лба:
— Он не выдержит такого удара. Никто не выдержит.
— Выдержит, — мрачно ответил Кейтель. — Придется выдержать. У нас нет другого выбора.
В кабинете Гитлер мялся у карты, глядя на очертания восточного фронта, где красные стрелы советских армий уже нависали над его дивизиями. Он простоял так до глубокой ночи, и никто не решился войти к нему.
— Выход только один, — бормотал фюрер. — Все наличные резервы бросить на восток. Любой ценой остановить русских. Любой!
Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 25 июля 1941 года.
Когда мысли, вызванные сообщениями из Ставки улеглись, я вернулся к делам. Мехлис и Маландин были рядом, ожидая указаний. В блиндаже было тихо, раздавался только мерный гул генератора да приглушенные голоса связистов в соседнем отсеке.
— Значит так, товарищи, — начал я, водя карандашом по карте. — Япония — это прекрасно. Через два-три месяца мы получим подкрепление, которое поможет нам переломить ход кампании, но эти два-три месяца нам нужно продержаться. С теми силами, что есть сейчас.
— Георгий Константинович, — подал голос начальник штаба, — у нас теперь после разгрома Гудериана появилась оперативная пауза. Немцы не скоро сунутся.
— Не сунутся, — согласился я. — Только не потому, что не хотят. А потому что не с чем. Группа армий «Центр» потеряла 2-ю ударную танковую группу. Фон Боку потребуется минимум месяц, чтобы подтянуть резервы, восстановить снабжение, перегруппироваться. Однако месяц — это не вечность. — Я провел жирную линию по Днепру. — Вот наш главный рубеж. Днепр. Пока мы держим переправы и восточный берег, немцы не пойдут дальше. Минск, как я уже не раз говорил, придется оставить.
Маландин попытался возразить:
— А может все-таки попытаемся удержать, Георгий Константинович? Все-таки столица Белоруссии. Ее потеря будет иметь огромное политическое значение…
— Я знаю, — перебил его я. — Вот только если мы вцепимся в Минск сейчас, то угробим все оставшиеся войска. Город не удержать без мощной группировки. А мощной группировки у нас сейчас нет. Есть несколько армий, обескровленных предыдущими боями, которые нуждаются в отдыхе, перегруппировке и пополнении. — Я показал на карту, продолжая: — Смотрите. Минск — это мешок. Немцы могут обойти его с севера и юга, отрезать гарнизон, и тогда мы потеряем и город, и людей. А если мы отойдем на восточный берег Днепра, закрепимся там, создадим глубоко эшелонированную оборону — тогда Минск станет ловушкой для самих немцев. Они войдут в пустой город, растянут коммуникации, а мы будем бить по ним с флангов, с земли и воздуха, силами партизан.
Мехлис, до сих пор молчавший, подал голос:
— Георгий Константинович, я понимаю военную целесообразность, но что скажет Москва? Товарищ Сталин…
— Товарищу Сталину я доложу лично, — отрезал я. — Скажу, что Минск мы не сдаем, а оставляем по стратегическим соображениям. Что это не бегство, а маневр. Что через два месяца, когда подойдут сибиряки, мы вернемся в Минск и пойдем дальше на запад.
Армейский комиссар 1-го ранга, член военного совета кивнул.
— Итак, план такой, — Первое. 13-я армия Филатова отходит на восточный берег Днепра в течение ближайших трех суток. Отход будем прикрывать арьергардами и минными полями. Второе. 19-й и 22-й мехкорпуса занимают оборону на флангах — Фекленко севернее Могилева, Кондрусев южнее. Их задача заключается в том, чтобы не пропустить немецкие танки, если те попытаются форсировать Днепр с ходу. Третье. 4-й воздушно-десантный корпус Жадова выводим в резерв, приводим в порядок. Четвертое. Партизаны Бирюкова остаются в тылу врага, действуют на коммуникациях, не дают немцам восстановить снабжение. 3-я, 4-я, 10-я армии занимают позиции соответственно севернее, западнее и восточнее Минска, осуществляя плановый отход на новые рубежи.
Начальник штаба записывал, но вдруг произнес:
— Георгий Константинович, а если немцы не пойдут на Минск? Если они сразу ударят по нашим позициям на Днепре?
— Ударят, — кивнул я. — Обязательно ударят, но не сразу. Им нужно время, чтобы подтянуть пехоту, артиллерию, навести переправы. А пока они будут готовиться, мы окопаемся так, что зубы обломают. — Я провел карандашом линию обороны по восточному берегу. — Здесь будут траншеи полного профиля. Здесь — противотанковые рвы и надолбы. Здесь — минные поля. Здесь — запасные позиции для артиллерии. Каждый метр земли должен простреливаться с трех направлений. Немцы должны нахлебаться кровью, если сунутся.
Мехлис с сомнением покачал головой:
— Людей не хватит на такой фронт.
— Людей не хватит, — согласился я. — Зато хватит маневра. Фекленко и Кондрусев будут подвижным резервом. Где немцы ударят, туда и бросим танки. А пока они будут перебрасывать силы, мы ударим в другом месте. Это война на истощение, Лев Захарович. Другой у нас сейчас нет. — Я отложил карандаш и посмотрел на них: — Вопросы, товарищи?
— Вопросов нет, — ответил Маландин.
— Тогда готовьте приказы. Филатову — начать отход сегодня ночью. Фекленко и Кондрусеву — занять оборону и ждать. Бирюкову — активизировать диверсии на железных дорогах. Кузнецову, Голубеву, Коробкову держать фронт.
  
Они вышли. Я остался один у карты. Минск — большой советский город, который мы так и не сумели отстоять. Он останется на том берегу, в руках врага. Да только ненадолго. Мы вышибем фашистов не только из белорусской столицы, но и из Прибалтики.
— Сироткин! — крикнул я. — Передай начсвязи, пусть соединит меня со Ставкой.