Жуков. Время наступать (СИ)

  
Жуков 5. Время наступать
   
Глава 1
 
Я взял у лейтенанта пакет. На нем не было никаких надписей и обозначений — ни грифа секретности, ни обратного адреса, ни даже пометки «лично». Обычный серый конверт, запечатанный сургучом.
Однако сургуч был с оттиском, который я видел на печатях всего несколько раз в жизни. Так запечатывают послания, исходящие из одного кабинета в здании бывшего Сенатского дворца в Кремле.
  
Вскрывать сразу не стал. Спрятал в планшет, кивнул присутствующим командирам и, стараясь не выдать волнения, удалился в собственный закуток — маленькую комнатку, отгороженную от основного блиндажа плащ-палаткой.
Там стояли стол, два стула, походная кровать в углу и висела карта, которую я знал уже наизусть. Сироткин, увидев мое лицо, молча вышел, прикрыв за собой полог. Хороший парень, все понимает без слов.
Я сел за стол, положил пакет перед собой. Несколько секунд просто смотрел на него, собираясь с мыслями. Слишком много всего случилось за последние часы. Разгром Гудериана. Переворот в Японии. А теперь еще этот пакет.
В нем может оказаться все, что угодно. Вскрыл. Внутри обнаружился плотный лист, исписанный мелким, убористым почерком. Без обращения, без подписи, но с теми особыми пометками, которые ставят только в одном месте.
'Генералу армии Жукову, лично.
События в Токио развиваются в благоприятном для нас направлении. Генерал-майор Катаяма, чей племянник был завербован с вашей подачи в 1939 году на Халхин-Голе, сумел использовать полученные от нас ресурсы и связи для нейтрализации наиболее агрессивных элементов в военном руководстве. Император, ознакомленный с документальными свидетельствами преступлений армейской верхушки в Китае, поддержал мирную партию. Япония выходит из войны. Дальневосточные дивизии будут переброшены на запад в течение двух месяцев. Готовьтесь к большому наступлению. Помните, что тот самый капитан Танака сейчас работает в аппарате нового премьер-министра. Ваше решение не расстрелять его тогда, а завербовать, дало результаты, которые мы только начинаем осознавать.
Ставка'.
Я перечитал письмо дважды. Халхин-Гол. 1939 год. Тот самый японский летчик, которого взяли в плен после того, как он покинул горящий самолет. Молодой, наглый, уверенный в своем превосходстве.
Я допрашивал его лично — времени не было, обстановка требовала быстрых решений. Помню, как он смотрел на меня с вызовом, как пытался играть в молчанку. Однако его глазах мелькнуло что-то еще, кроме ненависти.
Любопытство? Сомнение? Я тогда почувствовал, что этого можно взять не на испуг, а правдой. Разговор был коротким, потом с япошкой работал полковник Конев и все-таки сумел завербовать самурая. Точнее, подтолкнуть его к последующей вербовке.
Угоняя, якобы, наш «У-2», Танака, наверняка догадывался, что побег подстроен. У него был непростой выбор, либо лагерь для военнопленных лет на десять или работа, которая может спасти его страну от катастрофы. Он выбрал второе.
Я не знал тогда, что он племянник генерала-майора Катаямы. Это выяснилось позже, когда Танака начал передавать информацию. А уж то, что его дядя создаст эту самую «Красную хризантему» и в конце концов возглавит правительство… Такого не мог предсказать никто.
Аккуратно сложив письмо, я спрятал его во внутренний карман гимнастерки. Вышел из закутка. В блиндаже все было по-прежнему — гудели рации, сновали делегаты и другие сотрудники штаба, начальник которого как раз склонился над картой.
— Товарищ Маландин, — окликнул его я. — Примите к сведению, что через два месяца на Западный фронт начнут прибывать свежие дивизии с Дальнего Востока. До двадцати соединений. Я пока не знаю, сколько из них достанется нам, поэтому, на всякий случай, подготовьте план дальнейшей обороны, без учета этих дивизий.
— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся начштаба. — Не стоит делить пирог, покуда он не испечен.
— Совершенно верно, — ответил я. — Япошки могут еще передумать.
Он кивнул и опять склонился над картой. А я подошел к выходу из блиндажа, откинул полог. Снаружи уже вечерело, где-то далеко ухала канонада — там Фекленко, Кондрусев и Филатов добивали остатки 2-й танковой группы.
Я снова подумал о Танаке. Маленький японский капитан, которого я мог бы приказать расстрелять тогда, в 39-м, как человека, бомбившего наши позиции, но что-то меня тогда остановило. Чутье, наверное.
Или просто человеческое отношение к пленному, который перестал быть врагом в момент, когда сдался. Теперь этот бывший летчик работал в аппарате нового премьер-министра Японии. Если так дальше пойдет, многое можно будет изменить в ходе войны.
— Сироткин! — крикнул я, не оборачиваясь. — Чаю мне! И покрепче.
Берлин, Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 25 июля 1941 года.
Новость пришла по линии Министерства иностранных дел, затем подтвердилась через военного атташе в Токио, а через час уже лежала на столе у Гитлера. Фюрер читал донесение, и с каждой секундой лицо его менялось — от недоверия к изумлению, от изумления к ярости.
— Это невозможно, — тихо сказал он, поднимая глаза на собравшихся. — Этого не может быть.
В кабинете находились, рейхсминистр иностранных дел Риббентроп, начальник ОКВ Кейтель, начальник штаба ОКВ Йодль, рейхсфюрер СС Гиммлер, начальник внешней разведки Шелленберг. Все они уже знали содержание донесения и старались не смотреть на фюрера.
— Не может быть! — заорал Гитлер, вскакивая и швыряя бумагу на стол. — Япония! Наш союзник! Наш верный союзник, который должен был ударить по русским с востока, пока мы бьем с запада! И что я вижу? Они не просто выходят из войны — они заключают мир с этим большевистским отребьем! Они становятся на сторону врага!
Риббентроп, побледнев, попытался вставить слово:
— Мой фюрер, по предварительным данным, там произошел военный переворот. Правительство Тодзё свергнуто, император, вероятно, под давлением…
— Под давлением⁈ — заорал Гитлер, подскакивая к нему. — Вы смеете говорить мне о давлении? Это вы, рейхсминистр, уверяли меня, что Япония — наш надежный тыл! Это вы подписывали с ними пакты и соглашения! Это вы обещали мне, что они ударят по Владивостоку, как только начнется война!
— Мой фюрер, я не мог предвидеть…
— Вы не могли предвидеть⁈ — Фюрер схватил со стола тяжелую бронзовую пепельницу и с силой швырнул ее в стену. Пепельница соскользнула по обоям и с грохотом упала на пол. — А кто должен был предвидеть? Вы! Ваша разведка! Ваши дипломаты! Вы получаете миллионы марок на агентуру, на подкуп, на шпионаж, а в результате какой-то генерал-майор, о котором никто никогда не слышал, захватывает власть в Токио, и мы узнаем об этом только когда он объявляет о мире!
Он заметался по кабинету, сшибая стулья, разбрасывая бумаги. Кейтель и Йодль вжались в кресла, стараясь стать невидимыми.
— Шелленберг! — рявкнул Гитлер, останавливаясь напротив начальника внешней разведки. — Что вы знали об этом Катаяме? Кто он? Откуда взялся? Почему ваши люди в Токио проморгали переворот?
Шелленберг, побледневший до синевы, поднялся:
— Мой фюрер, у нас были данные о существовании оппозиционной группы в армейских кругах, но мы считали ее незначительной. Катаяма находился под следствием, его должны были расстрелять…
— Должны были расстрелять! — передразнил Гитлер. — А вместо этого он стал премьер-министром! Вы понимаете, что это значит? Это значит, что русские теперь могут перебросить все свои сибирские дивизии на запад! Тридцать, сорок, пятьдесят дивизий! Тысячи танков! И все это обрушится на наши головы, пока мы тут сидим и слушаем ваши оправдания!
  
Он схватил со стола длинную указку и, размахнувшись, с силой ударил ею по столу. Указка переломилась пополам, обломок отлетел в сторону.
— Риббентроп! — Рейхсканцлер ткнул пальцем в министра. — Немедленно свяжитесь с нашим послом в Токио. Пусть требует встречи с императором. Пусть объяснит этим… этим предателям, что они наделали! Пусть пригрозит им всеми карами!