Жуков. Время наступать (СИ)
— Впереди просвет! — крикнул Кравцов.
Действительно, где-то далеко, сквозь щели в завале, пробивался тусклый, серый свет. Мы поползли быстрее, забыв об осторожности. Еще несколько метров — и лейтенант выбрался наружу, выволок адъютанта. Я видел, как мелькнули подошвы кирзачей.
Я вылез самостоятельно, вдохнул полной грудью, и закашлялся. Воздух был пропитан дымом, гарью, пылью, но дышать можно было свободно. Встал, отряхнулся. Сырая земля нехотя осыпалась.
— Сироткина поднимай, Кравцов! — крикнул я, хватая адъютанта за под мышки.
Вдвоем с лейтенантом мы подняли сержанта и потащили в сторону медсанбата. К нам подбежали, отняли пострадавшего. Я огляделся. То, что было штабным блиндажом, превратилось в груду развороченных бревен, земли и обломков досок.
Вокруг суетились люди — бойцы охраны, связисты, кто-то из штабных. Никто не стоял без дела. Одни разбирали завал, другие перевязывали раненых, третьи поднимали их на руки тащили в лес.
— Маландин! — крикнул я. — Кто-нибудь видел начальника штаба?
— Товарищ командующий, генерал-лейтенант Маландин не обнаружен, — доложил старший лейтенант Ивакин, начальник моей охраны. — Вероятно, находится под завалами.
Я не дослушал. Бросился к завалу, вместе с боцами начал разбирать бревна, отбрасывая землю, обломки, все, что попадалось под руки. Красноармейы и командиры орудовали лопатами, ломами, и как я, голыми руками.
— Маландин! — орал я, срывая голос. — Герман Капитонович! Отзовись!
Начштаба не отзывался. Слышен был лишь скрежет металла, тяжелое дыхание людей и где-то вдалеке затихающий гул вражеского самолета. Мне очень не хотелось потерять Маландина, который в предыдущей версии истории прошел всю войну и стал профессором.
— Здесь! — крикнул кто-то. — Нашел!
Я рванул на голос, расталкивая людей. В небольшой нише, образовавшейся под остатками наката, сложившегося домиком, лежал Маландин. Лицо его было залито кровью, глаза закрыты, но он дышал. Ну, слава богу, не подвел!
— Жив! — выдохнул я. — Носилки! Быстро!
Начштаба осторожно вытащили, положили на плащ-палатку, понесли в сторону леса, где был развернут полевой госпиталь. Я пошел рядом, держа его за руку, чувствуя, как пульс бьется под пальцами — слабо, но ровно.
— Держись, Герман Капитонович, — сказал я тихо. — Держись. Ты мне нужен.
Маландин открыл глаза — мутные, невидящие — и прошептал:
— Карты… планы… я их…
— Молчи, — перебил я. — У карт есть копии. Главное, живи.
Его унесли в палатку с красным крестом в белом круге. Я остался под открытым небом, глядя на дымящиеся руины штаба, на убитых и раненых, на людей, которые уже разбирали завалы, в поисках тех, кого не досчитались. Ну что ж, фриц, за это ты тоже заплатишь.
— Товарищ командующий! — обратился ко мне Кравцов, держа в руках помятую, обгоревшую папку. — Вот, обнаружил. У входа валялась.
Я взял папку, раскрыл. В ней были оперативные планы. Все, что я обдумывал в последнее время, все планы обороны и контрударов уцелели. Это хорошо. Не придется все начинать сначала, восстанавливая в памяти ход своих рассуждений.
— Спасибо, лейтенант, — сказал я. — Займитесь восстановлением связи.
Кравцов убежал, а я направился к палатке, куда временно переносился штаб Западного фронта. Туда уже несли запасное оборудование и ящики, в качестве временной мебели, тянули телефонный кабель.
— Сироткин, — позвал я, не оборачиваясь. — Связь со Ставкой есть?
— Пока нет, товарищ командующий, — ответил другой голос, — но скоро будет.
Я вспомнил, что адъютант ранен. Обернулся. Увидел начальника связи, гимнастерка которого тоже была в пыли, а правая щека расцарапана. Уцелел, значит. Что ж, командир он толковый, быстро разберется в своем хозяйстве.
Кивнув, я вошел в палатку, где уже началась работа.
— Значит, так, — сказал я, обращаясь к собравшимся командирам. — Во-первых, в кратчайший срок наладить работу штаба. Во-вторых, восстановить связь со всеми соединениями. В третьих, организовать разведку. Мне нужно знать, где немцы и что они делают.
— Есть! — ответили несколько голосов.
Командиры разбежались, каждый по делам своей службы. Я остался один, но не долго. Кто-то тяжело подпрыгивая, вошел во временный штаб. Я оглянулся. Сироткин с забинтованной ногой и на костылях.
— Товарищ командующий, — гаркнул он. — Сержант Сироткин прибыл для дальнейшего прохождения службы!
— Как нога, Сироткин? — осведомился я. — Вижу, ты уже прыгаешь.
— Пустяки, Георгий Константинович. Все пара пальцев сломаны.
— Тогда садись сюда, — я указал на табурет, поставленный перед снарядным ящиком, на котором стоял телефонный аппарат. — Будешь поддерживать связь.
Где-то под Могилевом, передовая. 5 августа 1941 года.
Ефрейтор Ганс Мюллер лежал на дне мокрого окопа и смотрел в серое, начинающее светлеть небо. Спать хотелось неимоверно. Третьи сутки без нормального отдыха, семьдесят два часа под русскими минометами. Скоро они совсем увязнут в этой проклятой земле.
Рядом, привалившись к стенке, дремал обер-ефрейтор Клаус Штайнер. Лицо у него было землисто-серое, небритое, с глубокими морщинами, которых еще месяц назад не было. Тогда они были в двухстах километрах западнее и считали, что война кончится через пару недель.
— Штайнер, — позвал Мюллер шепотом. — Слышишь?
Обер-ефрейтор открыл глаза, прислушался. Тишина. Только где-то далеко, за лесом, тяжело ухало. Не понять, то ли своя артиллерия то ли русская? Обер-ефрейтор уже перестал различать. Да и какая, к дьяволу, разница. Лишь бы сюда не прилетало.
— Что? — переспросил он, заметив, что ефрейтор Мюллер что-то еще бормочет.
— Вчера лейтенант говорил, что мы сегодня пойдем в атаку. Опять.
Штайнер сплюнул:
— Лейтенант каждое утро говорит, что мы пойдем в атаку, — проворчал он. — И каждое утро мы лежим здесь и слушаем, как русские мины свистят.
— А вчера русские танки приходили. Я сам видел. Тяжелые «КВ-2». Они прошли вдоль нашего фланга и ушли в лес. Наши «тройки» даже не успели выстрелить.
— Потому что наши «тройки» уже который день без горючего, — злобно прошипел обер-ефрейтор. — А те, что с горючим, без снарядов. А те, что со снарядами, без экипажей. Экипажи вон там, — он мотнул головой в сторону холма, где чернели обгоревшие остовы, — валяются.
Мюллер промолчал. Он вспомнил, как две недели назад они входили в этот лес. Тогда казалось — еще немного, еще один рывок, и они выйдут к Днепру, а там до Москвы рукой подать. А в Москве, как обещал фюрер, отдых, рестораны, русские девочки.
Полковые писаря уже заполняли наградные бланки для отличившихся, офицеры тайком пили за победу, предвкушая триумф. А теперь все они сидели в этих вонючих окопах, под непрерывным обстрелом, без горячей пищи, без ротации и надежды.
— Ганс, — Штайнер понизил голос до шепота. — Ты знаешь, какй вчера слушок из тыла пришел?..
— Откуда мне знать? Я третьи сутки из окопа не вылезаю.
— Соседний полк, говорят, отказался идти в атаку. Просто легли и не пошли. Командира полка сняли, десятерых расстреляли перед строем.
Ефрейтор почувствовал, как по спине пробежал холодок. Расстреляли своих. За то, что не хотели умирать за фюрера. Прежде о таком слыхать не приходилось. Если уже сейчас творится такое, что же дальше будет?
— А что им оставалось? — сказал он тихо. — Там, впереди, русские окопались так, что не подойти. Мины, пулеметы, артиллерия. А у нас поддержки нет. Самолеты не летают, русские их посшибали. Танки горючего ждут не первый день. Пехота тает, как снег в предгорьях Альп.
— Молчи, — оборвал обер-ефрейтор. — За такие разговоры…
— Что — за такие разговоры? Расстреляют? Так все равно расстреляют. Или здесь, или там.
Они замолчали. С востока донесся низкий, тяжелый гул. Это запели русские «катьюши». Штайнер и Мюллер вжались в дно окопа, закрыв головы руками. Через минуту воздух взорвался воем и грохотом.