Жуков. Время наступать (СИ)

Он опять встал, подошел к окну. Берлин спал. Только приглушенный свет автомобильных фар изредка нарушал темноту. Там, на востоке, за тысячи километров отсюда, шла война. Люди умирали, чтобы остановить тех, кто сейчас мирно спал в своих постелях.
— Значит, так, — сказал Брайтенбах самому себе. — Встречусь с ним еще раз для уточнения деталей. Потом свяжусь с Центром. Пусть решают там.
  
Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Орши. 4 августа 1941 года
Я не ложился. Всю ночь принимал доклады, отдавал распоряжения, связисты то и дело передавали мои шифровки. Маландин был рядом, с красными от недосыпа глазами. Заботами Сироткина на КП был доставлен огромный термос с чаем, но чай давно перестал помогать.
В шесть пятнадцать начальник станции прислал сообщение: «Разгрузку закончили. Последний эшелон ушел на восток двадцать минут назад. Техника рассредоточена, люди в укрытиях. Зенитки на позициях».
Эта информацию подтвердил и мой адъютант, вернушийся из Орши. Выслушав его доклад, я посмотрел на часы. Если немцы собирались бомбить, то с минуты на минуту. Рассвет уже наступил, погода летная. Самое время для атаки люфтваффе.
— Герман Капитонович, — сказал я. — Что там наша авиация?
Не успел начштаба протянуть руку к телефону, как в небе загудело. Это был до омерзения знакомый тяжелый, нарастающий гул множества авиационных моторов. Сначала далеко, на западе, затем ближе, потом почти сразу над нами.
— Фрицы, — сказал я.
Мы вышли из блиндажа, поднялись на пригорок. Над лесом, на высоте около трех тысяч метров, шли бомбардировщики. «Юнкерсы» и «Хейнкели». Я насчитал не меньше пятидесяти машин. За ними, чуть выше, висели истребители прикрытия — «Мессершмитты».
Они шли прямо на Оршу. Первые бомбы упали через минуту. Я видел в стереотрубу, как в городе взметнулись фонтаны земли и дыма, как загорелись какие-то постройки, а в безоблачное летнее небо поднялись черные клубы. Потом налетели вторая волна, третья.
— Начсвязи! — крикнул Маландин. — Где наше ПВО?
Я молчал, глядя на город. Там, в дыму и огне, погибали люди. Наши люди, что еще оставались в городе, не успевшие укрыться или просто оказавшиеся не в том месте и не в то время. Хорошо, что хоть станция была пуста.
— Товарищ командующий! — доложил начальник связи. — Только что передали. Наши истребители вступили в бой. Сбито три «Юнкерса». Немцы отворачивают от станции, бомбят город.
— Передайте, летчикам, что они молодцы. Пусть продолжают.
В небе уже разворачивался воздушный бой. Наши истребители, хоть и уступали противнику в числе, дрались отчаянно. Я видел, как один «Як» ворвался в строй бомбардировщиков, заставив их разворачиваться, как «Мессер» задымил и пошел к земле.
— Отходят, — сказал начальник штаба. — Немцы отходят.
Действительно, бомбардировщики, сбросив груз на город, разворачивались и уходили назад. Их истребители прикрытия прикрывали отход, но наши соколы продолжали преследовать врага. И время от времени то один, то другой вражеский самолет, оставляя дымный хвост, шел к земле.
— Соедините с начальником станции, — приказал я.
Через минуту тот доложил:
— Станцию и пути разбомбили, товарищ командующий, но эшелоны успели уйти.
— Благодарю за службу, товарищ начальник станции. Составьте список отличившихся железнодорожников, представим к боевым наградам.
— Служу Советскому Союзу!
Положив трубку, я обратился к своему начальнику штаба.
— Свяжитесь с городским комитетом партии, Герман Капитонович. Запросите сведения о разрушениях и потерях среди населения. Постараемся выделить людей, транспорт, медикаменты. Все, что сможем.
— Будет сделано, товарищ командующий.
— Ну и готовьте дивизии к маршу. Немцы отбомбились, теперь полезут снова на фронте.
— Есть.
— Товарищ командующий! — окликнул меня Сироткин, врываясь в блиндаж. — «Хейнкель» прорвался!
И тут я услышал глухой звук разрыва. Земля дрогнула. За ним второй. Теперь даже три наката перекрытий подпрыгнули. Третий. Разрывы становились все ближе. Блиндаж уже ходил ходуном. Стало ясно, что при прямом попадании мы рискуем оказаться под завалом.
— Всем покинуть блиндаж! — приказал я.
Связисты и телефонистки вскочили и кинулись к ходу сообщения, который вел в более надежное бомбоубежище. Маландин принялся собирать карты и планшеты. Я кивнул сержанту, и он буквально за подмышки подхватил начштаба и потащил к выходу.
Я сгреб папку с оперативными планами. Снова взрыв. Облако пыли и дыма ворвалось в блиндаж. Я кинулся к спасительной траншее, но не успел. Перекрытия дрогнули, будто живые, и со страшным треском провалились внутрь.
  
Глава 8
 
Все смешалось — пыль, земля, щепки. Донесся чей-то крик, заглушенный толщей обрушившегося грунта, и оборвался. Меня швырнуло вперед, приложило головой к бревенчатой стене, которая почему-то осталась целой.
В голове гудело, в ушах стоял звон, перед глазами плыли оранжевые круги. Я попытался вдохнуть, и закашлялся. Воздух был густым, как кисель, пропитанным земляной пылью и гарью. Пошарив, я нащупал обломки стола, чьи-то неподвижные ноги и покореженную рацию.
— Сироткин! — крикнул я, но голос прозвучал глухо, будто из-под толщи воды. — Есть тут кто живой?
Тишина. Только где-то сверху, сквозь толщу земли, доносились приглушенные разрывы. Видать, бомбежка продолжалась. Едва осела пыль, я увидел луч света, пробивающийся сквозь щель, и понял, что к счастью, блиндаж завалило не полностью.
Попытался пошевелиться. Ноги слушались, руки тоже. Голова гудела, но, кажется, была цела. Главное — выбраться. Только как? Выход завалило. Я шарил руками по стене, пытаясь обнаружить место, где можно начать копать.
Наткнулся на что-то металлическое, круглое. Похоже, вентиляционная труба. Узкая, конечно, не пролезть, но главное, что воздух оттуда шел. Значит, я правильно определил, что завал не сплошной, есть пустоты. Прижался ртом к разрыву в трубе, втянул воздух.
— Сюда! — крикнул я в темноту. — Кто жив — ползите на голос!
Шорох. Стон. Потом чья-то рука схватила меня за сапог.
— Товарищ командующий… — едва слышно просипел сержант. — Вы живы?
— Жив, Сироткин. Ты как?
— Ногу придавило… — прохрипел тот, — но выбраться можно.
Я протянул руки в сторону, откуда раздавался его голос, нащупал те самые ноги в темноте. Бревно, тяжелое, толстое, лежало поперек них. Я уперся плечом, попытался приподнять — бесполезно. Слишком тяжело.
— Есть кто еще живой? — крикнул я.
— Здесь! — отозвался кто-то справа. — Лейтенант Кравцов, связист. Я цел.
— Маландина нет? — спросил я. — Герман Капитонович, ты живой?
Молчание. Понято, что времени нет. Сверху продолжали рваться бомбы, завал мог осесть в любую минуту, похоронив нас заживо. Нужно было принимать решение и действовать, несмотря на ограниченность возможностей.
— Кравцов, ползи сюда! Будем бревно поднимать. Сироткина надо освободить.
Кравцов подполз, нащупал бревно. Мы уперлись вдвоем, напряглись до хруста в позвонках. Бревно дрогнуло, приподнялось на несколько сантиметров. Не понять, достаточно, чтобы сержанту освободиться или нет?
— Тащи ногу! — прохрипел я.
Адъютант рванулся, застонал, но выдернул конечности. Бревно рухнуло обратно, едва не придавив нас. Кажется от этого кровля еще просела. Не стоит ждать, покуда раскопают, можно не дождаться.
— Цел, Сироткин? — спросил я.
— Цел, товарищ командующий… Нога, видать, немного сломана, но ползти можно.
— Тогда ползем. Кравцов, веди. Ты здесь, видать, ориентируешься…
— Есть, товарищ командующий. За мной.
  
Мы поползли. В полной темноте, по груде обломков, через завалы, рискуя каждую секунду быть раздавленными новым обрушением. Связист полз первым, нащупывая путь, Сироткин за ним, А я замыкал.
Взрывы наверху стихли так же внезапно, как начались. Наступила тишина — тяжелая, гнетущая, нарушаемая только нашим дыханием и шорохом осыпающейся земли. Сверху кто-то копошился. Видимо, пытались разобрать завал.