Ненужный. Начало пути (СИ)
— Ух ты…
Само собой вырвалось у Григория, когда он оказался в приемном покое. Его тут же накрыло громкой волной шума от десятков одновременно галдящих и кричащих людей.
—… Тебе, урюк, сказано, что нужно рассказать все про этого извозчика! А ты, ху…и сье…ся⁈ — у стены два воровского вида парня зажали трясущего от страха мужичка, сапожник по виду. — Живо к лягавым смотался и все рассказал!
С другой стороны, куда повернулся голову Мелехов, во весь голос возмущалась строго вида дама в темном платье, совсем не похожая на простолюдинку. Скорее напоминала классную даму из гимназии или гувернантку из знатного дома.
— Что это такое делается⁈ Среди бела дня ребенка сшибли! — яростно трясла она кулаками. — Почему полиция спит⁈ Почему ничего не делает⁈ Где они все были⁈ Это же ребенок!
Рядом с разъяренной дамой стол молоденький полицейский с легким пушком на верхней губе и усиленно делал вид, что все эти крики никак его не касаются. Правда, получалось очень плохо. Он все равно то краснел, то бледнел. С ноги на ногу переминался. Была бы его воля, он бы точно сбежал отсюда.
И в этот момент, когда Мелехов уже думал, что увидел все самое важное, на него едва не налетел какой-то чудак. Это был низенький мужчина с профессорской бородкой, очках, затянутой в старомодный, но явно дорогой сюртук. О его особом положении говорила и торчавшая из кармашка сюртука золотая цепочка часов.
— А вот и вы! — неожиданно обвиняющим тоном произнес «профессор», перегородив дорогу жандарму. — Господин вахмистр, если не ошибаюсь, а я никогда не ошибаюсь! Надеюсь, вы сможете лучше ответить на мои вопросы, чем ваши молчаливые коллеги. Прошу вас пояснить, что вы намеренны предпринять в этом, в высшей степени безобразном, происшествии⁈
Мелехову бы сдержаться и как-нибудь отбрехаться, но у него вдруг ретивое взыграло. Что это, вообще, за сморчок такой? Какого черта он так с ним, вахмистром жандармерии, разговаривает⁈ Совсем что ли охренел⁈ Ответил он, правда, чуть мягче, но тон при этом был весьма вызывающий.
— А ты, собственно, кто таков, чтобы чего-то от меня требовать? — грозно взглянул он сверху — вниз на этого господина. — Может тебя в околоток определить на пару суток, чтобы чуть отдохнул там? Нормально? Или на все четверо суток? Могу и такое устроить.
Мелехов выдал эту тираду и умолк, с превосходством поглядывая на низенького господина.
Но не тут-то было. «Профессор» оказался совсем не прост, как казался. Едва он услышал ответ жандарма, как едва не на дыбы взвился. Волосы торчком встали, в глаза огоньки зажглись.
— Что⁈ Меня в околоток⁈ На трое суток… — взвизгнул «профессор» с выражением дичайшего удивления и негодования. Видно было, что это его просто до глубины души уязвило. — И не смейте мне тыкать! Я барон Фельми! Одаренный! Декан Санкт-Петербургской императорской гимназии!
Для жандарма эти вопли звучали как стук молотка по гвоздям в крышку гроба. Мелехов окаменел лицом, мысленно кроя себя последними словами за несдержанность. Это надо же так попасть⁈ Оскорбить барона, одаренного и вдобавок учителя из императорской гимназии! Теперь его точно из жандармского корпуса выпрут! Как пить дать, выпрут!
— Мне сам Его Императорской величество право внеочередной аудиенции пожаловал! — уже в полный голос кричал «профессор». — И меня в околоток⁈ Меня на трое суток⁈ Это просто немыслимо! Я сегодня же во дворец отправлюсь, на прием к Его Величеству…
— Кхе, кхе, кхе, — пытался прокашляться Мелехов, когда слова стали застревать в горле. Ведь, запахло уже не увольнением из жандармов, а уголовной статьей об оскорблении чести и достоинства благородного сословия. За оскорбление одаренного судья с радостью отправит на каторгу, будь ты хоть трижды вахмистром жандармерии. — Господи Фельми… Кхе, кхе, произошло недоразумение… Кхе, кхе, прошу меня извинить за несдержанность, точнее за глупость… Я же даже подумать не мог…
К счастью, «профессор» оказался отходчив. Он еще ворчал и гневно кривился, но чувствовалось, что запал ярости у него уже прошел. Повезло, мысленно перекрестился Мелехов. Любой другой дворянин бы поизгалялся, а потом все равно пошел в суд.
— Господин Фельми, я немедленно займусь этим вопросом. Мы обязательно во всем разберемся, — жандарм тут же принял самый воинственный вид, какой только смог изобразить. Не дай бок этот «профессор» усомнится и пойдет жаловаться. — В самые быстрые сроки отыщем этого чертового мерзавца и самым строгим образом его накажем.
— Хорошо, очень хорошо, — повторял Фельми, уже совсем остынув. — Непременно накажите. Ведь, этот юноша наш новый гимназист. Вы ведь знаете, что судьбу каждого гимназиста отслеживает канцелярия императора? А значит, и этот случай может быть «взят на карандаш».
Мелехову, вроде бы вздохнувшему с облегчением, снова стало худо. Теперь еще и императора сюда приплели. Господи, за что ему такое⁈ Вот же он дурак, вляпавшись в это дело по самые уши!
— Я немедленно пойду и поговорю с ним. Может он что-то запомнил и сможет рассказать, — жандарм решительно двинулся в сторону палаты с открытой дверью и парой встревоженных сестер милосердия рядом. — Сейчас все разузнаем.
На полпути краем глаза он заметил какого-то странного мужчину, со скучающим видом подпиравшего стену. Вроде бы ничего не обычного, но его вид все равно привлекал внимание. Этот человек был каким-то невзрачным, словно холодным, пустым. И еще Мелехову показалось, что он его уже встречал.
— Черт с ним! — буркнул он, махнув рукой. В другой раз он бы обязательно подошел ближе. Но сейчас было совсем не до этого. Над его шеей, считай, висел меч палача, который вот-вот должен упасть. — Сейчас пацан важнее.
И когда до палаты осталось пара шагов, не больше, вдруг раздался громкий жалобный крик.
— Рафи⁈ Рафи, ты где?
Григорий даже вздрогнул от неожиданности, дернув головой сначала в одну, потом в другую сторону.
— Рафи, черт тебя дери⁈ Где ты?
Кричали из той самой палаты, где лежал этот мальчишка! Мелехов с места рванул так, что шапка с головы свалилась. В руке сам собой оказался револьвер со взведенным курком. Осталось только направить оружие в цель и дернуть за курок. К счастью, в палате, куда он ворвался, как лев, не было никаких врагов.
— Рафи⁈ Рафи⁈ Где ты? — в небольшой комнатушке с одним крошечным окошком стояла узкая железная кровать, на которой металось худое тельце подростка. С головой, перемотанной покрасневшими бинтами, юнец напоминал раненного в бою солдата. — Я один? Я остался один…
Григорий быстро осмотрел комнатку, но так ничего опасного и не нашел. Значит, кричал больной.
— Чего это с ним? — заметив у двери пожилого мужчину в сером халате с неимоверно усталым лицом, Мелехов кивнул на больного. — Умом тронулся что ли?
Доктор пожал плечами.
— Без сознания он. Бредит. Видите, как его голову разворошило колесом. А по поводу ума все может быть, господин вахмистр. Сия материя, как говорил великий Пирогов, есть большая тайна природы, которую нам еще только предстоит разгадать. Может сей малец в этот самый момент видит красочные сны о далеких странах, а может уже превратился в идиота. Поживем — увидим, — философски закончил он, снова пожимая плечами. — Сегодня или завтра точно ясно будет. Очнется в ясном уме — хорошо, нет — будет всю жизнь слюни пускать.
* * *А в палате рядом на узкой кровати метался худенький парнишка, давно уже сбросивший на обшарпанный деревянный пол мятое одеяло и скомканную простынь. Весь бледный, с черными кругами под глазами, он дергался из стороны в сторону, чудом не падая на пол. Душераздирающее зрелище, заставлявшее отводить взгляд.
Но ещё ужаснее было внутри него — то, что не видно другим и остаётся только с ним, что глодало его не хуже голодного пса. Бушевавшие внутри паренька картины напоминали жуткие полотна Босха с его извращенными описаниями ада и страданий грешников.
Здесь, внутри себя, он остался совсем ОДИН! У него словно вживую оторвали ЧАСТЬ его, оставив неполным, полупустым, неполноценным.