Профессор (ЛП)

Я съёжилась. Он становился опасным в таком состоянии.
Моя мать тут же начала всхлипывать.
— Чёрт, — прошипел отец. — Они сказали, что дадут мне ещё время. Мне нужно больше времени.
Страх скрутил мой желудок в тугой, болезненный узел.
— Это твой букмекер? — тихо спросила я. Мама как-то обмолвилась о его новых «увлечениях». — Мама говорила, что ты снова начал ставить.
  
Он дал мне пощёчину, и тыльная сторона его грубой ладони обожгла мою щёку. — Не смей так со мной разговаривать, девочка. Ты не представляешь, каково это — тянуть на себе эту семью. И тебе плевать, потому что ты свалила отсюда.
К моим щекам приливал жар — от боли и от обиды. Снова стук. Теперь громче и настойчивее, словно кто-то пытался выбить дверь. И у них наверняка получилось бы. Потому что всё в этом доме было сделано из спичек и клея.
Мой отец стоял посреди комнаты, дрожа от беспомощной ярости.
Я не думала, что он откроет. А это означало, что кто бы там ни был, в конце концов вломится сюда. Тогда они доберутся до моей матери, которая была беспомощна в постели. Они подвергали её опасности.
Она рыдала теперь уже навзрыд, её глаза покраснели и опухли.
Я ненавидела это место. Ненавидела его всеми фибрами души.
Но это не мешало мне делать то, что я делала всегда: решать проблемы. Разруливать их, когда это было возможно. Я пересекла крохотную гостиную и сама распахнула дверь, оказавшись лицом к лицу с… ну, не с папиным букмекером.
— Рыжий?
Бывший квотербек средней школы Порт-Лаваки, одетый в потрёпанную кожаную куртку, стоял на пороге. На его плече небрежно лежала бейсбольная бита. — О чёрт, — сказал он, увидев меня. — Малышка Энни Хилл. Я не хотел, чтобы ты была здесь при разборках.
Я оглянулась, с облегчением заметив, что отец не вышел из спальни. Я не хотела, чтобы он оказался рядом с этой битой.
— Пожалуйста, — шепнула я, выходя на крыльцо и прикрывая за собой дверь. — У нас нет денег. Ты же знаешь, моя мама больна.
Он пожал могучими плечами. — У меня работа, которую я должен выполнять. И ты не хуже меня знаешь, что твой старик не имел права заключать эти пари. А теперь давай без лишних слов — ключи от грузовика.
Дерьмо. — Сколько он должен?
Рыжий на мгновение замолчал, почесал щёку, вздохнул. — Четыре штуки. И проценты.
Чёрт возьми. Четыре тысячи долларов? У меня сердце упало от шока. Грузовик, ржавый и старый, даже столько не стоил. Как мой отец мог поставить его на кон? Зачем он это сделал? — Что, если я просто дам тебе несколько сотен сейчас? — попробовала я договориться. — А остальное потом.
Рыжий покачал головой. — Если бы это касалось только нас с тобой, Энни, я бы, может, и пошёл навстречу. Но я не сам себе хозяин. Мне платят за эту работу. А если я её не сделаю, меня самого пошлют к чёрту, а на твоего отца натравят кого-нибудь похуже. Так что либо вся сумма, либо я забираю тачку. Выбирай.
У меня подступила тошнота. Я с трудом сдержала рвотный позыв, чтобы не выблевать остатки попкорна на его поношенные ботинки со стальными носками. — Подожди, — хрипло сказала я и бросилась обратно в дом, в свою комнату.
Там, у стены, стояла моя походная сумка. Я привезла эти деньги, чтобы отдать маме на лекарства. Но это было теперь более срочным делом. Лекарствам как-нибудь придётся подождать.
Я всё ещё стояла на коленях у своей сумки, сжимая в руках толстую, невероятно тяжёлую пачку банкнот. Я переспала с профессором Стратфордом, чтобы получить эти деньги. Унизила себя, продала своё тело и часть души. А теперь они просто исчезнут в кармане какого-то бандита. Где то мимолётное чувство защищённости, которое они мне давали? Испарилось. Оказалось таким же хрупким, как и всё остальное.
Я вышла обратно на крыльцо и протянула деньги Рыжему. Он ловко пересчитал пачку, не снимая резинки.
Он присвистнул. — Чёрт, девочка. Ты что, в том своём модном университете торгуешь чем-то? — Он имел в виду наркотики.
— Нет, — ответила я, слишком опустошённая, чтобы даже возмутиться такому предположению. В этот момент до меня с жестокой ясностью дошла простая истина: не существует такой вещи, как мораль. Есть только выживание. Возможно, так было всегда.
Он засунул деньги в задний карман джинсов. — Считайте, что долг уплачен. Оставляю вам колёса.
— Спасибо, — выдавила я с натянутой, безжизненной улыбкой.
Он начал отступать, небрежно размахивая бейсбольной битой одной рукой. Это было совсем не похоже на бейсбольные замахи, которые я видела по телевизору. Складывалось ощущение, что он привык бить ею по чему-то другому. По людям.
На полпути по гравийной дорожке он обернулся, и я невольно напряглась.
— Я дам тебе бесплатный совет, малышка Энни Хилл. Если снова раздобудешь такие деньги, не привози их в этот дом. Никогда.
— Это угроза? — спросила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.
— Полезный совет от старого друга, — ответил он, и в его тоне не было злобы, только усталая констатация факта.
— Это не полезный совет, когда моя мать тяжело больна, Рыжий.
Он снова покачал головой, продолжая медленно отступать. — Ты всегда была самой умной в этом дерьмовом городишке. Но даже ты кое-чего не знаешь.
— Например, чего? — вызывающе бросила я ему вслед, сделав шаг вперёд по гравию.
— Например, того, что я знаком со всеми врачами в округе. И, что ещё важнее, со всеми медсёстрами. У меня девушка работает в регистратуре поликлиники.
У меня кровь застыла в жилах. Неужели её состояние ухудшилось? С ней что-то случилось? — С ней всё в порядке? — переспросила я, и голос мой дрогнул.
— Более чем, — медленно произнёс он. — Потому что у твоей матери, Энни, нет никакого рака. И никогда не было.
Эти слова прозвучали как взрыв атомной бомбы, мгновенно превратив всё до последней ниточки семейной любви, жертвенности и надежды в радиоактивную пыль, клубящуюся над нашим покосившимся домом. Я стояла и смотрела, как его фигура становится всё меньше и меньше на пыльной дороге. Солнечный свет жестоко сверкал на хромированных деталях его мотоцикла, когда он уезжал.
Нет. Он лжёт. Парень с бейсбольной битой, выбивающий долги, — не самый надёжный источник информации. Я не могла бы ссылаться на него в своих академических работах. Он лжёт. Но зачем? Чтобы посеять смуту? Чтобы позлить? Кто, чёрт возьми, знает? Он определённо лжёт. Так и должно быть.
Я побрела обратно в дом, и моё лицо казалось онемевшим, чужим.
Мать всё ещё всхлипывала. — Он взял? — спросила она, и в её голосе была надежда.
— Пошёл он, — прорычал отец из спальни. — Он не имел права.
Я медленно покачала головой. Во рту было сухо, как в пустыне. — Он… нет. Он не взял грузовик.
— Что? — слёзы матери почти мгновенно высохли. Всегда ли она умела так быстро переключаться? Всегда ли я была настолько слепа? Я отдавала им столько денег, даже когда сама ходила в секонд-хенд и с трудом находила средства на учебники. — Почему нет?
— Я дала ему деньги, — сказала я без эмоций.
Отец прищурился, выходя из спальни. — Сколько?
— Все. Четыре тысячи.
— Откуда у тебя, чёрт возьми, такие деньги? — в его голосе прозвучало не благодарность, а обвинение и подозрение.
  
Я уже знала, что извинений за пощёчину, которая до сих пор горела на моей щеке, как клеймо, не будет. Такое чувство, будто я впервые по-настоящему проснулась и вижу их без привычной пелены детской любви и страха. Как будто всю жизнь я жила в своём маленьком, замкнутом культе, состоящем всего из трёх человек.
Я повернулась к матери, глядя ей прямо в глаза. — Я привезла эти деньги, чтобы заплатить за твои лекарства. За химиотерапию.