Профессор (ЛП)

Я открыла книгу на предисловии и начала читать:
«Мы в значительной степени состоим из людей, которые нас окружают. Моя любимая еда — рататуй, приготовленный по рецепту моей матери, блюдо одновременно изысканное в своей простоте и утешительное в своей знакомости. Я хожу на фестивали воздушных змеев, потому что мой друг детства, иммигрант из Индии, научил меня не просто запускать их, а участвовать в настоящих, азартных соревнованиях, где важны и мастерство, и хитрость. Моя первая серьёзная девушка в университете кардинально изменила мой гардероб, заменив потрёпанные футболки с логотипами инди-групп на рубашки с воротничком и галстуки-бабочки. Этот стиль, как ни странно, остался со мной до сих пор.
  
На самом деле, это была моя школьная учительница истории, а не литературы, которая вручила мне потрёпанный однотомник пьес Шекспира, когда я, закончив классную работу раньше всех, скучал за партой. Так что я всегда смотрел на мир Барда именно с этой точки зрения — через призму исторической реальности, а не только поэтического вымысла.
Такое признание может показаться противоречащим тому, чему нас учит современное общество. Нас поощряют гордиться своим индивидуализмом, своей самодостаточностью, своим уникальным "я". И всё же люди, как вид, никогда не были созданы для того, чтобы существовать в вакууме. Семьи. Сообщества. Нации. Мы боремся, мечтаем, создаём и разрушаем всегда в связке с другими. Мы неизбежно и глубоко влияем друг на друга. В этой книге я хочу утверждать, что в этом нет ничего постыдного. Это взаимное влияние — не слабость, а дар. Дар, который мы можем либо пронести через свою жизнь и оставить после себя, либо, что печальнее, унести с собой в небытие.
От строгого, честолюбивого отца Шекспира до его верной, часто забываемой жены Энн; от первого харизматичного руководителя его актерской труппы до загадочного "прекрасного юноши" из сонетов и человека, которого многие считают соавтором некоторых поздних пьес, — в книге "За кулисами Барда" рассказывается о людях, населявших вселенную Шекспира, и исследуется, как каждый из них, сознательно или нет, оставил свой след в величайших текстах английского языка».
К концу предисловия у меня участилось дыхание. Если бы это была книга любого другого автора, она бы меня увлекла. Я бы с головой погрузилась в чтение, в этот свежий, человечный взгляд на историю. Но сейчас я могла думать только о человеке, который всё это написал. Рататуй его матери. Соревнования по запуску воздушных змеев с другом из Индии. Инди-группы и галстуки-бабочки. Это были личные, почти интимные детали его жизни, крупицы биографии, которые он решил обнародовать. Они давали мне крошечный, драгоценный шанс заглянуть в его внутренний мир, словно подглядеть в замочную скважину чужой, тщательно оберегаемой гостиной.
И это лишь разжигало мой голод. Жажду узнать больше. Жажду, которая была гораздо опаснее простого академического интереса.
  
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
 
Малышка Энни Хилл
В некотором смысле, это было облегчением — сбежать из кампуса, от его гнетущей атмосферы сплетен и надвигающейся опасности. Все вокруг только и говорили, что о Шекспировском обществе, гадая, когда состоится их следующее мероприятие. Повсюду было заметно усиленное патрулирование службы безопасности кампуса. Я с горьким осадком осознавала, что теперь и за мной наблюдает администрация. Я стала их маленьким, сомнительным шпионом.
На самом деле я не хотела доносить на своих сокурсников.
И уж тем более — на профессора Стратфорда.
С другой стороны, я отчаянно боялась потерять стипендию. И я не могла просто стоять в стороне, если кто-то действительно мог пострадать.
Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этой невыносимой дилеммы во время долгой, тряской поездки на автобусе обратно в Порт-Лаваку. Знакомый пейзаж за окном — унылые поля, покосившиеся заборы, рекламные щиты с выцветшими красками — действовал как снотворное. Но внутри меня всё бушевало.
Дома меня ждал очередной марафон уборки. Ярость и отчаяние, выливавшиеся в бешеное скобление, мытьё и вытирание пыли, на какое-то время снимали напряжение с мышц, пока я не становилась похожей на тряпичную куклу. В отличие от прошлого раза, когда я уехала в тот же день, на этот раз я позволила себе принять долгий, почти обжигающий душ после того, как закончила. Вода смывала с кожи не только грязь и запах чистящих средств, но и часть того острого стыда, что всегда накатывал здесь.
Моя старая комната выглядела почти так же, как в день моего отъезда. Пыль лежала ровным слоем на фанерном столе, где всё ещё стояли несколько потрёпанных наград с научной выставки и конкурса по правописанию. Я смотрела на них, и было такое ощущение, будто я стою не в своей комнате, а в музее чужого детства. В застывшем воспоминании.
На этот раз мне не нужно было спешить на бал-маскарад. Я твёрдо намерилась провести немного времени с мамой во время этого визита, как бы трудно это ни было.
Я приготовила попкорн в микроволновке. Пакет шипел и подпрыгивал, пока устройство вращало его по кругу. Когда я высыпала содержимое в миску, большая часть кусочков оказалась подгоревшей, а остальные так и не раскрылись. Я вздохнула и щедро посыпала их солью. Всё равно будет съедобно. Потом я забралась к ним в постель и устроилась между отцом и матерью.
Когда мы втроём лежали в одной кровати, возникало сильное чувство клаустрофобии, особенно теперь, когда я выросла. Расти напрягся, с трудом вытянул свои старые, страдающие артритом лапы и запрыгнул на кровать, свернувшись калачиком у моих ног.
Когда я была маленькой, мы постоянно так делали — смотрели телевизор все вместе. Это чувство... безопасности, подсказывал мне разум. Я помнила, что чувствовала себя в безопасности. Теперь, став старше, я понимала, что это была иллюзия. Просто знакомость. Вот что это такое. Какая-то часть меня, оставшаяся той маленькой девочкой, всё ещё жаждала этого.
Мне не очень нравилось ни смотреть телевизор вообще, ни это конкретное шоу о свиданиях, которое, похоже, целиком строилось на астрологии. Участников сводили в пары на основе их натальных карт, а потом зрители наблюдали, что из этого выйдет. Обычно ничего мирного.
Но мне нравилось сидеть между ними, чувствовать — пусть и внешнее — что меня принимают. Что я вписываюсь. Хотя бы на поверхности.
— Когда ты уже найдешь какого-нибудь хорошего парня и остепенишься? — спросила мама, не отрывая взгляда от экрана. — В твоей школе наверняка полно симпатичных, перспективных парней.
Я покраснела, не желая думать о каких-то абстрактных «симпатичных парнях». Особенно когда мой мозг полностью поглощал образ одного конкретного, невероятно красивого мужчины. Я хотела его. Меня мучил вопрос, что он скрывает. Я боялась, что мне придётся его сдать декану. — У меня сейчас нет времени на свидания. Учёба.
Она перевела взгляд на отца, сидевшего по другую сторону от меня. — С парнем мне было бы спокойнее. Было бы кому позвонить, позаботиться о тебе, когда ты так далеко от дома.
Отец неодобрительно качнул головой. — Я бы предпочёл, чтобы она встречалась с кем-то из местных. Здесь полно крепких, работящих парней. Тех, кто не боится запачкать руки. А не с этими чувствительными поэтами или ещё кем-нибудь в этом роде.
— Смотрите! — отчаянно попыталась сменить тему я, указывая на экран. — Кажется, Скорпион возвращается к Деве. Опять драма.
  
Это сработало. У них нашлось что сказать о Скорпионах и их коварстве.
Мы уже доели попкорн, когда в дверь раздался громкий, настойчивый стук.
Я подпрыгнула на месте, и несколько жирных зёрен рассыпались по покрывалу.
Я только что всё убрала, а тут снова беспорядок. — Кто это? — прошептала я.
Отец начал глухо ругаться, его слова звучали грубо и резко, как всегда, когда он злился.