Профессор (ЛП)

Моя сумка соскальзывает с плеча и падает на пол с глухим стуком.
— Дыши, — приказывает он тихо, но так, что не ослушаешься.
Я не могу — в груди будто тиски, горло сжато. Только хриплю, ловя ртом воздух.
Его ладонь начинает медленно, ритмично, успокаивающе гладить меня по спине, между лопатками.
— Ты сможешь, милая. Сосредоточься. Глубокий вдох. Впусти воздух, почувствуй, как он заполняет лёгкие.
  
После долгого, болезненного жжения, после ощущения, что я вот-вот задохнусь, я наконец делаю первый, дрожащий, но полноценный вдох.
— Хорошая девочка, — одобрительно, почти ласково говорит он. — Ещё один. Так же.
Я делаю ещё один — уже менее дрожащий, уже получается. Потом ещё.
— Что это было? — хриплю я наконец, когда воздух перестает жечь лёгкие. Мой голос еле слышен в гробовой тишине его кабинета. Того самого, где он всего два дня назад целовал меня, доводил до края.
— Паническая атака, — объясняет он спокойно, всё ещё стоя рядом, его рука теперь лежит на моём плече. — Бывало раньше?
Я качаю головой, не поднимая глаз. Закрываю их, пытаясь собрать обломки самообладания.
— Я не знала… — начинаю я и не могу закончить.
— Не знала, что Брэндон — мой сын? — заканчивает он за меня, и в его голосе слышится странная смесь сочувствия и лёгкого, горького сарказма, как у человека, давно смирившегося с причудами судьбы. — Мы с тобой, кажется, пропустили стадию «давай познакомимся поближе и расскажем друг другу о своей семье».
Я наконец сажусь прямо — лицом к нему, опираясь спиной о кресло. Оно всё ещё пахнет им.
— Его фамилия не Стратфорд, — говорю я, как будто это самое важное в данной ситуации.
— У него фамилия матери. Болдуин, — подтверждает он.
— Почему? — вырывается у меня. Собственно, это не моё дело — как они передают фамилии в их сложной семье. Но я так потрясена, так выбита из колеи, что слова просто вываливаются наружу, будто любое логическое объяснение может хоть как-то снять этот навалившийся ужас, сделать его управляемым.
— Сложная семейная история, — коротко отвечает он, и по его лицу я вижу, что углубляться в неё он не намерен. — Семья его матери — своего рода местная династия. Большие деньги, большое влияние.
Семья его матери — значит, профессор Стратфорд имел ребёнка от другой женщины, не от жены. Наверное, был на ней женат когда-то. О боже, а если он до сих пор женат? Моё сердце сжимается от новой волны паники.
— Здание Болдуина, — машинально произношу я, вспоминая ту горделивую ухмылку Брэндона, когда мы проходили мимо нового корпуса бизнес-школы в первый месяц знакомства.
— Названо в честь его бабушки по матери, Элеоноры Болдуин, — кивает он. — Крупное пожертвование университету. — Он замечает, как мой взгляд снова непроизвольно скользит к его левой руке — она голая, без кольца. — Я не женат, Энн. И не был женат на его матери. Я бы не изменял жене, если бы она у меня была.
Слова «моя жена», сказанные им, заставляют меня вздрогнуть, будто от удара током.
И это странное заверение возвращает мне память о нелепой, циничной идее Брэндона: мы якобы могли бы стать выгодной долгосрочной парой именно благодаря моей «маленькой истории из грязи в князи». Не то чтобы у меня были теперь какие-то «князи». Не по сравнению с теми деньгами и связями, которые могут дать имя целому университетскому зданию.
Хотя… у меня теперь есть деньги. Те самые пять тысяч долларов, которые дал мне профессор Стратфорд. Лежат под матрасом. Яркий, ироничный символ всей этой нелепости.
— Это не важно, — говорю я, хотя чувствую, будто с плеч свалился огромный, давящий груз. — Даже если бы ты изменял — это была бы твоя проблема. Не моя. Твоя совесть.
— Верно, — соглашается он, и в его глазах читается что-то вроде уважения. — И, соответственно, не моё дело, с кем и что ты делаешь… даже если этот «кто» — Брэндон. Но я, как его отец, всё же должен спросить. Как долго вы встречались?
Мои щёки снова полыхают. Обсуждать с отцом своего бывшего парня детали наших отношений — это новый уровень сюрреализма.
— Несколько месяцев. В прошлом семестре.
— Почему расстались? — спрашивает он, и в его голосе нет осуждения, только холодное любопытство.
Чёрт. Интересно, попадёт ли мне за правдивый ответ. Но врать нет сил.
— Он мне изменял, — говорю я прямо, глядя в пол. — Всё лето. С несколькими девушками.
Его глаза прищуриваются, губы сжимаются в тонкую, жёсткую линию.
— Чёрт. Мне жаль, что ты через это прошла.
— Это не твоя вина, — пожимаю я плечами, хотя внутри всё кричит от абсурдности этой беседы. — Или, может, отчасти твоя — за то, что не воспитал его лучше. — Я заставляю себя издать короткий, надломленный смешок — хотя звучит он слегка истерично. — Странно обсуждать это с его отцом. И ещё страннее — с моим преподавателем. Я, кажется, достигла нового уровня экзистенциального кризиса.
Он хмурится, и по его лицу видно, что он разрывается между профессиональным долгом, отцовскими чувствами и чем-то ещё, более личным.
— Есть о чём ещё поговорить, обсудить… но пара уже началась, — говорит он, бросая взгляд на часы на стене.
Я прижимаю тыльную сторону ладони ко лбу, заставляя дыхание выровняться, заставляя себя успокоиться, собраться.
— Я в порядке. Серьёзно. Всё хорошо.
Он вздыхает — тяжёлый, усталый вздох, — и я вижу, как он внутренне борется с самим собой.
— Пойдём, — говорит он наконец, решая что-то для себя.
Мы выходим из кабинета одновременно — но через разные двери. Он идёт прямо в аудиторию через свою внутреннюю дверь. Я слышу его низкий, властный голос, разносящийся по аудитории, даже сквозь толстые старые стены — хотя слов разобрать не могу, только бархатный гул.
Я жду в коридоре, считаю про себя до пяти медленных, глубоких вдохов — и только потом проскальзываю в аудиторию через общую дверь, опустив голову, будто просто случайно опоздала на пару минут, а не переживаю самый экзистенциальный, самый запутанный сексуально-семейный кризис в своей жизни.
Большинство мест с этой стороны уже заняты — но Тайлер, сидящий в середине ряда, замечает меня и машет. Он указывает на свободный стул рядом с собой — его рюкзак явно лежал там, чтобы занять место для кого-то. Если я захочу сесть где-то в дальнем заднем ряду — придётся пройти через всю аудиторию впереди всех, под пристальными взглядами. И обидеть Тайлера, который явно старается быть дружелюбным.
Поэтому я выдавливаю на лицо благодарную, хоть и натянутую улыбку и протискиваюсь к нему, с трудом усаживаясь на узкое сиденье.
— Сегодня мы поговорим о графе Парисе, — объявляет профессор Стратфорд, стоя у доски. — Кто он такой в контексте пьесы? Какую роль играет?
— Извращенец, — бросает кто-то с задних рядов, и по аудитории прокатывается расслабленный, незлой смех. Не бунтарский, а скорее готовый к вовлечению. Все уже немного привыкли к его стилю, к тому, что обсуждение здесь — это не монолог, а диалог.
— Почему вы так считаете? — спрашивает профессор, не улыбаясь, но и не осуждая.
— Потому что хочет жениться на такой молодой девочке, на Джульетте, — отвечает тот же голос.
Тёмная, выразительная бровь профессора Стратфорда приподнимается.
— И откуда мы знаем, сколько лет Парису? Кто может найти подтверждение в тексте?
— В тексте прямо не сказано, — отвечает девушка в первом ряду, листая своё издание. — Но мы знаем, что он родственник принца, из правящего дома Вероны. Значит, скорее всего, ему уже минимум конец двадцатых, может, даже тридцать. Он взрослый, состоявшийся мужчина.
Профессор Стратфорд кивает, и в его глазах читается одобрение.
  
— Хороший вывод. Использование контекста — важный инструмент литературного анализа. Что ещё мы о нём знаем — помимо возможного, по вашему мнению, извращенца?
Я непроизвольно поднимаю руку — но не жду, пока он меня вызовет. Здесь уже никто не ждёт формальностей. И у меня в груди тяжёлое, тревожное предчувствие: сегодня он намеренно не вызовет меня читать, не поставит в центр внимания. Почему? Думает, я не справлюсь из-за эмоций? Или пытается оградить меня… или себя?