Профессор (ЛП)

Его подруга — то есть я — не знала. До той самой публикации.
Брэндон прищуривается, его кулаки непроизвольно сжимаются.
— Клянусь богом, если я узнаю, кто стоит за этим проклятым аккаунтом…
— И что? — перебиваю я его. — Они просто говорили правду. Публиковали факты.
— У них не было никакого права следить за мной, снимать меня! — шипит он, понижая голос. — Мамин адвокат отправил им письмо с требованием прекратить и удалить, но они проигнорировали. Наглецы.
  
— Ты больше переживаешь о том, что люди узнали о твоих изменах, чем о том, что ты их совершал, — констатирую я, и в моём голосе звучит усталое разочарование. — Ты не можешь быть другим, да? Но этот разговор никуда не ведёт. Факт в том, что у нас с тобой никогда не было ничего по-настоящему общего. Наша так и не состоявшаяся сексуальная жизнь — просто отражение всего остального: разного понимания верности, уважения, базовых вещей.
— Кто это был? — спрашивает он вдруг, и его вопрос звучит резко, как удар.
— Что?
— Кто забрал твою девственность? — уточняет он, и его брови хмуро сдвигаются, взгляд становится задумчивым и одновременно злобным. — Джейк? Я всегда знал, что этот ублюдок крутится вокруг тебя. Любит подбирать то, что я бросил.
— То, что бросил... ты? — повторяю я, и от этой формулировки меня тошнит.
— Или один из твоих красивеньких поэтов с факультета английского? — продолжает он, не слушая.
— Ты никогда не узнаешь, — огрызаюсь я, поворачиваясь, чтобы уйти.
— Не могу поверить, — бормочет он себе под нос, и у него хватает наглости выглядеть искренне обиженным, оскорблённым. — Секс ничего не значит, ты же сама должна это понимать! Это просто физическая потребность — как есть или спать. Но мы с тобой как пара? С моими политическими планами, с моими связями и твоей маленькой, такой медийной историей «из грязи в князи»? Мы могли бы зайти очень далеко. Сделать карьеру.
Моя маленькая история «из грязи в князи».
Дыхание будто вышибает из моих лёгких одним ударом. Я замираю, не в силах пошевелиться, пока эти слова эхом отдаются в пустоте внутри.
— Ты серьёзно это сейчас сказал? — удаётся мне наконец выдавить, и мой голос звучит неестественно тихо, спокойно.
— Что? Ты не богатая, я знаю, — пожимает он плечами, как будто это не главное, а так, мелкая деталь. — Но это же можно обыграть. Сильная сторона.
— Не в этом дело! — восклицаю я, и моё спокойствие даёт трещину. Бесит не констатация факта моей бедности, а это глубокое, бездушное презрение — сведение всей моей жизни, всей борьбы, всех слёз и пота к удобному пиар-лозунгу для его будущей политической кампании.
— Тебе нужны деньги? — спрашивает он внезапно, и в его глазах загорается практический интерес. — Я могу помочь. Ты же знаешь. Для меня это не проблема.
В этот самый момент, словно по злому умыслу судьбы, открывается дверь кабинета профессора Стратфорда. Не та, что ведёт прямо в аудиторию, а другая, что выходит в этот самый коридор. Толпа вокруг поредела — до начала пары остаются считанные минуты. Кто-то проходит мимо, опустив голову, в наушниках, погружённый в свой мир, — но мы с Брэндоном практически одни в образовавшемся треугольнике: я, он и теперь профессор Стратфорд.
— Что здесь происходит? — спрашивает профессор Стратфорд своим низким, властным голосом, который сейчас звучит особенно холодно.
Паника, острая и колющая, пронзает каждую клетку моего тела.
— Ничего, — автоматически отвечаю я, опуская глаза.
Он окидывает меня быстрым, но пронзительным взглядом — оценивающим, полным глубокого интереса: моя напряжённая, оборонительная поза, сумка, прижатая к груди как щит, тревога, которую я едва сдерживаю. Затем его взгляд переключается на Брэндона — тот переминается с ноги на ногу, пытается принять невинное, беззаботное выражение, но сквозь эту маску пробивается вызов.
— Брэндон? — произносит профессор Стратфорд, и в том, как он говорит его имя, слышится нечто большее, чем просто узнавание студента.
Я не знала, что он его знает. Профессор Стратфорд ведь новый на кампусе. И ведёт продвинутый курс гуманитарного направления — Брэндону, будущему бизнесмену, это вряд ли нужно для его MBA.
— Разговариваю со своей девушкой, — отвечает Брэндон напряжённо, выпрямляясь. — Или у вас с этим проблема, сэр? Может, хотите расшифровку нашей беседы для протокола?
Мои глаза расширяются от шока. Это слишком агрессивно, слишком вызывающе для разговора с преподавателем — особенно с тем, кто просто вышел из своего кабинета и видит потенциально конфликтную ситуацию. И звучит это странно… лично, будто между ними уже есть какая-то предыстория.
— Мы не… эм… Мы больше не встречаемся, — поспешно уточняю я, чувствуя, как горит лицо. — Мы расстались.
Брэндон бросает на меня злой, обжигающий взгляд — ещё злее от того, что это происходит при свидетеле, при отце, как я вскоре пойму.
— Может, и встречались бы, если бы ты не пошла и не переспала с первым встречным… — начинает он, и его голос набирает громкость.
Невольный, тихий писк вырывается из меня — от ужаса, от стыда.
Мужчина, с которым я переспала, тот самый «первый встречный», стоит в двух шагах и смотрит на нас с тем самым слишком проницательным, всё понимающим взглядом, который я уже начала бояться.
— Вам нужна помощь, мисс Хилл? — спрашивает профессор Стратфорд, обращаясь ко мне, но его взгляд прикован к Брэндону.
— Нет, спасибо, — торопливо говорю я. — Я… я закончила с ним разговаривать. — Поворачиваюсь к Брэндону, вкладывая в слова всю твёрдость, на какую способна. — Пожалуйста, уходи. Сейчас.
Брэндон дуется, как ребёнок, которому отказали в конфете, но в его глазах — упрямство и обида.
— Я не хотел так злиться, Энни. Просто меня застало врасплох. Давай встретимся после пары, обсудим это как взрослые.
— Она попросила вас уйти, — говорит профессор Стратфорд, и его голос звучит теперь шёлково-гладким, но с отчётливой стальной угрозой под поверхностью.
Брэндон, похоже, этой опасности не замечает или не хочет замечать.
— Я теперь взрослый, пап. Ты больше не можешь мной командовать. Не можешь отправить в комнату без ужина или посадить под домашний арест.
На одну сладкую, блаженную секунду я думаю, что это какая-то неуместная, идиотская шутка. Как Дейзи закатывала глаза и говорила «окей, мам», когда я в такси по дороге в отель просила её пристегнуть ремень.
На эту секунду я могу позволить себе поверить, что эти двое мужчин — мой бывший парень и мой одноразовый, запретный любовник — не связаны между собой кровными узами, что это просто кошмарное совпадение.
Блаженное, наивное неведение.
А потом время идёт вперёд — равнодушное, неумолимое, не обращающее внимания на мой расцветающий, леденящий ужас.
Потому что Брэндон выглядит очень, очень серьёзно, произнося это слово «пап», а профессор Стратфорд не поправляет его, не удивляется, а просто принимает это. Как правду. Как неизбежный факт. Как будто они действительно отец и сын.
— Поговорим об этом позже, — говорит профессор Стратфорд, и в его глазах — предупреждающий, вспыхнувший блеск. — Предлагаю тебе сейчас найти свою аудиторию. Она, насколько мне известно, на другом конце кампуса.
Они держат яростный, безмолвный зрительный контакт, пока я борюсь, чтобы не упасть в обморок прямо здесь, на грязном линолеуме коридора.
Чёрт возьми. Чёрт возьми, чёрт возьми, чёрт возьми.
Потом Брэндон, наконец, отводит взгляд, поворачивается и уходит — не сказав мне ни слова на прощание, даже не взглянув.
Профессор Стратфорд тихо, но выразительно ругается, глядя на его удаляющуюся спину, а потом переводит этот тяжёлый взгляд на меня.
  
Он берёт меня за локоть — не грубо, но твёрдо — и затаскивает обратно в свой кабинет. Я спотыкаюсь на пороге, едва держу сознание, мир плывёт перед глазами. Что, чёрт возьми, со мной происходит? Он усаживает меня в его большое кожаное кресло на колёсиках — оно ещё тёплое от его тела, от него пахнет его мылом, его кожей. Сильная, тёплая рука ложится мне на затылок. Аккуратно, но неумолимо прижимает мою голову почти между моих же колен, в позу, улучшающую кровоснабжение мозга.