Палатка (ЛП)

- Майк, что...?
Задняя часть палатки сдувается, будто ее раздавила нога невидимого великана. В тот же миг ребристый хребет - такой похожий на колючую ветку - выгибается, и клапаны спереди распахиваются, точно крылья летучей мыши, частично заслоняя то, что происходит дальше.
Эмма кричит; Майк спотыкается о спутанную массу веток и падает, сильно сдирая ладони и колени, - а палатка начинает содрогаться.
  
Он снова вскакивает на израненные ноги, оказывается рядом с этой штукой - почти на расстоянии вытянутой руки от жены, достаточно близко, чтобы видеть: мягкий свет внутри палатки-которая-не-палатка сияет, как солнце; достаточно близко, чтобы разглядеть сеть тонких темно-синих вен, что вьются, словно черви, сквозь ее пергаментную кожу; достаточно близко, чтобы услышать, как жена набирает воздух, чтобы закричать.
Но крик так и не срывается. Словно копье, брошенное с огромной силой изнутри палатки, длинный червеобразный членистый отросток, сужающийся на конце до зловеще острой костяной иглы, вырывается наружу и пронзает горло жены - чуть ниже гортани. Ее дергает, глаза распахиваются - огромные, как луны, и смотрят в пустоту невидящим взглядом. Ее тело сотрясают конвульсии, ноги судорожно бьют по земле, и выдох вырывается с клокотом, выталкивая красные пузыри вокруг костяного шипа, вошедшего в ее тело. Отросток содрогается, словно в желании, когда тело Эммы обмякает - жизнь вытекает из нее, даже когда ее перепачканные слизью руки слабо бьют по вторгшейся в нее твари. Но сопротивленье ее слабо и быстро прекращается.
На мгновение Майку кажется, будто мир поставили на паузу. Даже дождь, кажется, замедляется. Он падает на колени, зная, что все еще может протянуть руку и схватить ладонь Эммы, и понимая, что уже слишком поздно. В панике он вытирает рукавом слезы с глаз - боится, что они ослепят его и он пропустит какое-то сверхъестественное обращение этого ужасного мгновения, или возможность все отменить, - и видит лишь, как тот отросток втягивается - так же быстро, как и появился, - волоча жену за собой, будто тряпичную куклу. А затем она исчезает. И остается лишь маленькая лужица крови - единственный знак того, что она вообще здесь была, - и дождь усердно старается стереть даже ее. Палатка начинает колебаться, свет внутри мерцает, отбрасывая на ее кожу тень жены - пока та питается ею. Тень жены - и намек на то, что ее убило.
При виде этого он чувствует - или ему кажется, что чувствует, - маленький щелчок: пузырь его рассудка лопнул. Из него вырывается невольное рыдание.
В ответ, словно услышав, колебания палатки замирают.
Она прислушивается.
Майк зажимает рот ладонями - одну поверх другой, безумие и чистый, вопящий ужас пульсируют у него в висках.
Он не может шевельнуться, не может дышать, не смеет. Все, что ему остается - смотреть, как спустя долгое мгновение тварь возобновляет свою трапезу. И когда дождь усиливается, каждая капля, стучащая по его голове, приносит с собой слова, которые он выучил за годы после урока биологии миссис Эджертон. Слова вроде: биолюминесценция, приманка, камуфляж, адаптация, мимикрия - и, возможно, столь же точные: скат, скорпион, рак, летучая мышь, паукообразное. Ни одно из этих свойств или сравнений не кажется ему сейчас неправдоподобным - потому что в театре теней, в который превратилась внутренность палатки-которая-не-палатка, он видит отпечаток чего-то, что является всем этим сразу и ничем по отдельности. Большая черная масса в эпицентре напоминает жирного черного паука в его паутине - ноги деловито работают, разрывая тело его жены на части, а основная часть существа свисает вниз от ребристого хребта. Тонкие, узловатые конечности соединяются по бокам палатки с перепонками (крыльями?), похожими на крылья летучей мыши. Глядя на нее в ее истинном обличье, Майк задается вопросом - как кто-то вообще мог принять это за что-то безобидное? Но ведь в этом и заключается смысл маскировки, не так ли? Сколько других, - думает он, медленно-медленно поднимаясь на ноги, - заблудились в грозу и были заманены на смерть - этой тварью - ее обещанием убежища?
Ответ, - полагает он, - лежит в грудах похожих на перекати-поле вокруг него.
И именно к одной из этих груд он направляется - прихрамывая, обходя лужи, стараясь шуметь как можно тише. Лицом к палатке-твари, но отводя глаза - его жена заливает кровью внутреннюю сторону ее перепончатых стен, а тварь содрогается в экстазе, - он старается не дать шоку превратить себя в камень.
Теперь можно бежать, мистер Селлерс, - говорит консультант.
- Нет, нельзя, - шепчет Майк. - Никогда нельзя было. И первое, что я сделаю, когда - и если - вернусь в Колумбус - это выбью твои идеальные гребанные зубы.
Консультант замолкает, и Майк находит утешение в своей злости - понимает, что это все, что у него осталось. Он отступает от палатки к груде, ближайшей к тому месту, откуда они с Эммой вышли на поляну, и старается не думать о Коди - потому что каждый раз, когда он о нем думает, он видит его не таким, каким он был при жизни, а как набор грязных, исцарапанных, непереваренных костей, уютно устроившихся в спекшейся яйцекладке отходов этой твари. Какой бы вероятной ни казалась такая участь, Майк отказывается в это верить, пока подтверждение не предстанет перед ним - если вообще предстанет. Если и есть толика облегчения в этом хаотичном кошмаре, которым стал его мир, то это то, что кость, которую он увидел внутри той груды, была взрослого размера.
Коди, значит, может быть еще жив - и уже одного этого достаточно, чтобы хотя бы думать о сопротивлении перед лицом такой невозможной аномалии.
Когда он натыкается на одну из груд, он останавливается и неохотно бросает взгляд на палатку. Моргает, прогоняя усиливающийся дождь с глаз. Все, что осталось от его жены, теперь ничуть не напоминает человека. Силуэт той штуки - паук/рак/летучая мышь - тычет тонкими ногами в рваную, бесформенную тень, которую сжимает в своих лапах, словно пробуя на податливость.
Майк неудержимо дрожит - и желает, чтобы то спокойствие, которое он чувствует, было чем-то хорошим, а не очевидным знаком того, что он уже сиганул головой в пропасть, которой боялся всю свою жизнь на земле. Он опускает взгляд на мокрую землю между ног и на длинную кость ноги, которую заметил раньше. Вблизи она кажется меньше и тоньше, но при таких обстоятельствах, рассуждает он, сгодится лучше, чем грубые слова, в качестве оружия. Он приседает, выдергивает кость из переплетения отходов твари, и поднимаясь, гадает - есть ли у него время, чтобы попробовать разломать ее, сделать острее, и есть ли в этом вообще смысл. А потом он понимает: это вовсе не кость, а любовно вырезанная трость с узловатым навершием. Вспоминает, что у его собственного деда была похожая - хотя, возможно, не такая искусная и ухоженная. Вспоминает, потому что старик, бывало, бил его этой тростью по спине, когда бывал пьян. Ты такой же никчемный, как твой отец, маленький засранец. И это воспоминание злит его.
И что ты собрался с ней делать? - встревает консультант, его голос звучит обиженно после недавней выволочки. - Думаешь, эта тварь позволит тебе с ней что-то сделать? Она выхватит ее у тебя и будет ковырять ей между зубов, выуживая кусочки тебя и твоей бедной жены.
- З-заткнись, - говорит Майк стучащими зубами.
Почему бы тебе просто не закидать ее камнями?
Майк начинает прихрамывать обратно к палатке. Тело онемело, но чувства его обостренные до предела – чего так недостает его оружию. Так и должно быть, когда стоишь лицом к лицу со смертью. Эмма мертва, Коди пропал, и какую бы надежду он ни пытался выцедить из этой ситуации, на том единственном уровне, который не поддается отрицанию, он знает: все потеряно. Его мир, в котором он дурачил себя, считая его всегда огромным и бесконечным, теперь сократился до этой поляны и до той твари, что здесь живет, - враждебного существа, которое отняло у него все, что имело значение. И хотя он понимает, что шансы нанести урон существу практически равны нулю - он уже представляет, как тот отросток выстреливает и убивает его прежде, чем он успеет занести трость, - ему просто больше нечего делать. Если он побежит - если вообще способен бежать, - тварь настигнет его в одно мгновение. И даже если окажется, что эта злобная тварь привязана к поляне и не может преследовать его, - ну и что? Какая жизнь ждет его теперь за пределами этого места убийства, за гранью того места, где у него отняли все за несколько коротких часов? Нет, он привел свою семью в этот ужас, на эту бойню, и без них у него нет причин уходить.