Пара Нага (ЛП)

Эта перспектива вызывает неожиданное предвкушение. Я скучала по этому обостренному восприятию — без него мир казался тусклым и приглушенным, цвета менее яркими, запахи менее информативными, а само существование каким-то плоским.
— А после этой течки? — спрашиваю я, нуждаясь в точном понимании того, что именно я выбрала. — Что изменится?
Его золотистые глаза изучают меня с такой интенсивностью, словно видят сквозь физическую оболочку нечто более глубокое.
  
— Всё, — просто отвечает он. — Ты выбрала, а не просто подчинилась. Эта разница трансформирует нашу связь на молекулярном уровне.
По мере того, как жар снова начинает накапливаться внутри меня, готовясь к следующей волне, которая потребует удовлетворения, я понимаю, что он прав. То, что началось как насильственное присвоение, эволюционировало в процессе плена и научного партнерства, разбилось вдребезги из-за эвакуации и потери, теперь получило возможность стать чем-то совершенно иным — чем-то, построенным на выборе и осознанности, а не на принуждении и обстоятельствах.
У меня нет слов для того, чем может быть это «что-то». Возможно, ни в человеческом языке, ни в языке нагов не существует слова, чтобы правильно это назвать. Но когда кольца Неззара сдвигаются вокруг меня, готовясь к циклу присвоения, который будет продолжаться на протяжении всей моей течки, я признаю правоту его оценки.
Всё изменилось, потому что на этот раз я шагнула в его объятия по собственной воле, точно зная, что это означает. Не свобода в человеческом понимании, но свобода воли в рамках ограничений. Не равенство в традиционном смысле, но партнерство в рамках иерархии.
Не идеально, но — выбрано.
И почему-то именно это меняет всё.
  
Глава 21
 
ОСОЗНАННАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ
Вторая волна бьет подобно сверхновой — жар расширяется из самого центра наружу, поглощая на своем пути всякую рациональную мысль. Короткая передышка после нашего первого присвоения дала мне ровно столько ясности, сколько нужно, чтобы понять, что будет дальше. И вот я снова там же, где и начала, только теперь всё почему-то в бесконечность раз хуже.
— Я чувствую запах твоей нужды, — мурлычет Неззар; его массивная фигура нависает надо мной, пока мы отдыхаем между всплесками. — В этот раз он другой. Слаще. Не отравлен страхом.
Он прав. И это самая пугающая часть всего происходящего. Если моя первая течка была омрачена паникой и сопротивлением, то эта горит чисто — чистый биологический императив, не сдерживаемый внутренним конфликтом. Я сама это выбрала. И этот простой факт меняет всё.
Его язык мелькает в воздухе, пробуя химический шторм моих нарастающих феромонов.
— Начинается снова.
Прежде чем я успеваю ответить, его кольца приходят в движение с хищной эффективностью, поднимая меня с края целебного бассейна, где мы восстанавливали силы. Вода стекает с моей кожи, пока я вишу в воздухе, полностью в его власти — и, что самое шокирующее, мне абсолютно комфортно от этого факта.
— В этот раз, — говорит он, и по его груди пробегает рябь чешуи, сигнализирующая об усиливающемся гоне, — я хочу сначала как следует попробовать тебя на вкус.
От его слов жидкий огонь скапливается между моих бедер, свежая влага проступает в унизительном изобилии.
— Что ты имеешь в виду?
Вместо ответа его кольца меняют мое положение с головокружительной скоростью. Я оказываюсь подвешенной прямо над его лицом, бедра широко разведены двумя мощными кольцами, которые без усилий удерживают меня на весу. В этой позе я полностью открыта, мои самые интимные части находятся всего в паре дюймов от его рта.
— Я имею в виду это, — рычит он, и его раздвоенный язык вытягивается на всю свою невероятную длину.
Первое же прикосновение этого специфического органа к моей сверхчувствительной плоти вырывает из моего горла потрясенный вскрик. В отличие от человеческой анатомии, его язык движется с независимой точностью: раздвоенные кончики разделялись, чтобы одновременно исследовать разные участки: один описывал круги у моего входа, в то время как другой с сокрушительной точностью проходился по моему набухшему бутону.
— Ох, блядь, — выдыхаю я, руки бесполезно хватаются за его чешую, пока удовольствие пронзает меня насквозь. Текстура не похожа ни на что, что я испытывала раньше — не гладкая, а слегка шероховатая, покрытая особыми сенсорными органами, которые создают трение на моей пропитанной смазкой плоти.
— Осторожнее с выражениями, ученая, — мурлычет он мне в лоно, и вибрация его голоса добавляет еще один слой ощущений. — Хотя мне и вправду нравится слышать, какие примитивные реакции я могу вытянуть из этого блестящего ума.
Его язык проникает глубже, входя в меня с поразительной ловкостью. Он движется внутри так, что это бросает вызов анатомическим возможностям — изгибается, проворачивается, достигая мест, которых не смог бы коснуться ни один человеческий язык. Раздвоенный кончик стимулирует разные точки одновременно, каким-то образом находя нервные узлы, о существовании которых я и не подозревала.
Больше всего пугает то, что он, кажется, пробует на вкус не только мою физическую оболочку — каждое движение языка посылает волны удовольствия, соответствующие разным химическим сигнатурам моего возбуждения. Он буквально анализирует мою капитуляцию через вкус; научная оценка и первобытный голод, слитые в идеальной интеграции нагов.
— Я чувствую вкус твоей сдачи, — рычит он в самую мою суть, золотистые глаза с хищной концентрацией следят за выражением моего лица. — Химические маркеры твоего подчинения изысканны.
Я должна быть до смерти смущена этой позой, тем, как жадно он меня пожирает, звуками, вырывающимися из моего горла, которые уже даже не кажутся человеческими. Вместо этого я обнаруживаю, что сама двигаюсь навстречу его рту, с бесстыдным энтузиазмом гонясь за удовольствием, которое дарит его чужой язык.
Когда его язык надавливает на особенно чувствительную точку глубоко внутри меня, удовольствие полностью застилает взор белой пеленой. Я кончаю, выкрикивая его имя, а внутренние стенки сжимаются вокруг вторгшегося органа, пока тот продолжает свое неумолимое исследование.
Прежде чем я успеваю прийти в себя, его кольца снова меняют мое положение — на этот раз прямо над его двойными членами. Они выходят из своего защитного чехла, толстые, ребристые и блестящие от выделений яда, ловя сине-зеленый свет палаты гипнотическими узорами. Основания уже демонстрируют зачатки узлов, которые со временем намертво сцепят нас.
— Теперь ты будешь наездницей, — командует он, и его чешуйчатые руки до синяков сжимают мои бедра. — Покажи мне, насколько полно ты сдалась.
Он медленно опускает меня на свои налитые органы, два кончика с осторожной точностью растягивают мой вход, несмотря на его очевидный, продиктованный гоном голод. Эта полнота изысканна — она отличается от того момента, когда он берет меня сзади или сверху. В этой позе я могу наблюдать, как мое тело каким-то образом вмещает то, что должно быть анатомически невозможным; могу видеть, как его ребристые члены постепенно исчезают внутри меня.
— Посмотри, как идеально ты меня принимаешь, — рычит он, и одна его рука ложится на мой живот, надавливая на заметную выпуклость там, где его эрекция распирает меня изнутри. — Отчаянно нуждаешься в моих членах, заполняющих тебя.
Когда я полностью опустилась, и две его длины до самых оснований скрылись во мне, он дает мне мгновение, чтобы привыкнуть — маленькая любезность, которая говорит о многом: о том, как это присвоение отличается от нашей первой течки. Затем его руки перемещаются к моей груди, чешуйчатые пальцы с безошибочной точностью находят соски.
  
— Двигайся, — командует он, одновременно сжимая обе вершины с выверенным давлением, которое посылает молнии удовольствия прямо в мою суть. — Покажи мне, как сильно ты хочешь эти члены.