Патриот. Смута. Том 13 (СИ)

Их больше. Сотня, может даже полторы. А нас тут… Тридцать с боярином и меньше десятка со мной. У них аркебузы, готовые стрелять. А у нас что? Преимущественно луки, а дальше на саблях.
Жаль гранат нет. Или пулемета.
Мечты-мечты.
— Заманим их. Не дадим стрелять. И саблями. — Прошептал одними губами Богдан.
Они знали, мы здесь, слышали крики и топот. Мы понимали,они приближаются. Хоть и пытались жолнеры двигаться тихо, все же это было очень и очень тяжелой задачей. Внезапно один из них взревел. Раздался звук падающего тела и брань. Следом последовал громкий кашель. Таиться уже смысла не было никакого.
  
— Давай!
Скрывающиеся в притворе храма так, чтобы их было не видно, лучники высунулись, пустили по стреле в это марево. Скрылись обратно.
В ответ раздались крики и стенания.
Мы же с Богданом и малым отрядом людей огненного боя, хоронились у входа. На остатках паперти разместились. Кто за стеной, как я, а кто стоя на коленях и просматривая вперед.
Один из людей Якова приводил в чувства вестовых.
Выжило их, всего, как оказалось, четверо из шестерых тут находившихся. Лошади были целы, только сорвались и чуть отбежали. Но поймать не беда, если надо. Внутрь храма, даже пожженного, никакое из животных не допускалось, конечно же. Но сами парни. Те, кто был внутри и после моего разноса следил сверху, погибли. Тот, что стоял у входа, как раз оказался контуженным и ему было хуже всего. Еще трое более-менее приходили в себя и, вооруженные пистолями и саблями, сейчас вливались в наш отряд.
Из мглы раздался яростный вопль. Это был польский приказ к атаке.
Знал бы я их речь…
Стук каблуков по полу и вот, первые из них появились из дымки с аркебузами наперевес. Они знали, что мы ждем их и готовились стрелять на бегу. Другого шанса у них не было.
— Давай! — Заорал Шереметев.
Стрелы ударили хорошо, но и жолнеры были не лыком шиты. Они палили почти впритык, не особо целясь. Народу в стенах выжженного храма было много. Пуля вполне могла найти свою жертву.
Поначалу казалось, что наша берет. Стрелы скосили самых прытких. Кто-то не успевал стрелять, вскидывать свои карабины, падал. Но за спинами их появлялись все новые и новые бойцы с призывным грозным кличем, рвущиеся вперед. Аркебузы разряжались все чаще.
Борин выжидал, и я понимал чего.
— В просвет! — Заорал я. — Пали!
Кое-как,мы все шустро разместились в входа, и дали залп.
— Перезаряжать! — Выкрикнул приказ. — Назад!
Готовые уже ринуться в бой, мои аркебузиры откатились, а там, внутри храма, боярин взревел словно медведь.
— Вперед! Руби!
— Ура! Бей ляха! — Вторили ему служилые люди.
Он повел своих людей в дымку. Завязалась там ожесточенная рукопашная, зазвенела сталь. Но хлопки выстрелов все продолжались.
— В притвор! Вперед!
Я повел бойцов, которые спешно перезаряжали свое оружие, внутрь.
Нам надо дождаться Голицына. Надо! Удержаться, устоять, отбросить этих ляхов каким-то чудом.
  
Глава 4
 
На пути в лагерь войска Речи Посполитой
Кшиштоф — молодой крылатый гусар из «черной» хоругви Александра Зборовского.
Второго боевого коня у него не было, а первый… первый пал в бою, прикрыв славного шляхтича от пуль этих проклятых русских.
Чертова война. Проклятые московиты!
Где слава рыцарского удара? Где доблесть рукопашной схватки с такими же как ты сам, достойными рыцарями? Почему мы должны биться со вчерашними холопами пикинерами и страдать от огня каких-то хамов, решивших, что если они взяли в руки аркебузу, то могут зваться воинами? Господь! Что случилось с войной? Куда катится мир?
В бездну!
Вместо лихой сшибки по стройными рядами лучшей конницы Речи Посполитой жахнула артиллерия.
Кшиштоф сглотнул, подавил чуть проступившую скупую слезу. Вспоминать произошедшее ему совершенно не хотелось. Весь этот позор, весь ужас. Как он расскажет Катажине, что насадил на свою пику чертовых хамов? Соврет ли прекрасной деве, смотря в ее восторженные глаза? Ведь он, как испуганный, поджавший хвост пес, отступал, а потом вовсе бежал. Отбивался кончаром от наседавших грязных московитов. В него палили из аркебуз и пистолей, пускали стрелы. А он…
Заяц! Дьявол, он же сущий заяц!
Зато живой.
Он пересек поле боя. Повезло, что русские уже отступали, опасаясь удара второй волны польской конницы. Он добрался до места сбора, увидел что… Да черт, кровь, боль, раненых собратьев и утомленные лица. Не победу он узрел, а вдохнул полной грудью запах поражения!
От этого злость закипела в жилах. Ярость затмила глаза.
Но, нужно было что-то делать дальше. Кшиштоф поговорил с теми, кто остался от его полка. Их было… Чертовски мало их осталось в строю. От ста пятидесяти семи человек Черной хоругви Зборовского, на конях вернулись из боя тридцать два человека. Еще примерно столько же вернулись пешком, и Кшиштоф был одним из них. Прочие братья встретили смерть, лежат ранеными или попали в плен.
Проклятые русские пушки.
Остатки их полка строились для второго удара. Так приказал гетман и Кшиштоф понимал, что это верное решение. Это месть за павших братьев. Это яростный удар, за которым будет победа. Все же части собратьев, ударивших в первой волне на пикинеров, досталось меньше, потери там были полегче. Кто бы мог подумать, что выйдет так, что при атаке на простых копейщиков и стрелков конница налетит на залп орудий.
Кшиштоф не мог идти в бой и это бесило его.
Его боевой конь, верный друг и настоящее сокровище, пал, на заводном — смех. Он бы не вытянул его в доспехах. Они с собратьями по несчастью обсуждали варианты. Часть панов думала как им поучаствовать, отомстить, но получалось что либо идти в бой на чахлых кониках и без доспеха, либо не идти вовсе.
Первый вариант объединял в себе две очень странные крайности, самоотверженность на грани глупости и выставление себя на посмешище. Первое, потому что, казалось бы, без доспеха идти на верную смерть почетно, лихо, безумно. Второе, сражаться не на боевом коне, без снаряжения достойного шляхтича, это уподоблять себя хамам, казачкам и этим обнищавшим русским.
Разговор и измышления шли долго.
Паны поспорили и в итоге решили, что в бой пойдут только те, у кого есть боевой конь. Кое-кто имел второго, взамен потерянного. Но Кшиштоф не был в их числе, как и прочие многие из выживших. К тому же у него адски болело левое плечо. Он не мог двигать рукой. Казалось, что там под доспехом, под наплечником, разбух вязкий ком, давящий во все стороны. А еще нога. Он хромал и, полезь он в седло, вряд ли мог бы как раньше управлять скакуном.
Было еще несколько повреждений доспеха и синяков, ссадин, но он славный рыцарь и такие мелочи отбросил. Старался не обращать внимания.
По итогу совещания ротмистр, вставший над всем тем, что осталось от трех хоругвей Зборовского — Белой, Красной и Черной, отправил его и таких же побитых жизнью шляхтичей в лагерь.
Кшиштоф хромал, плелся туда, отставая от остальных. Ругался про себя на чем свет стоит, что слуга не торопится ему помогать. Но тот видимо начал сильно икать и примчался на своем коньке, ведя заводного панского под уздцы.
— Пан Кшиштоф, пан… Что с вами?
— Помоги снять доспех? — Процедил молодой шляхтич.
Вроде бы кровоточащих ран он не ощущал, а значит к лекарю ему идти пока не следовало. Там у лагерных медикусов и так слишком много работы. К ним несли раненых, посеченных, окровавленных, искалеченных.
Он потерпит и явится уже вечером или даже поутру, если станет хуже.
Вдвоем со слугой они остановились где-то шагах в ста пятидесяти от первых палаток и возов, на удобном взгорке в тени пары раскидистых молодых дубков, и слуга начал помогать стаскивать доспех.
  
Кшиштоф кривился.
Рука болела и каждое движение отдавалось острой резью в висках. Словно кололи ему прямо в шею и боль расходилась по всей голове, заставляя стискивать зубы.