Патриот. Смута. Том 13 (СИ)
Кулаки стискивались сами собой. Зубы скрипели.
Он пытался держаться, не показывать окружающим славным панам что творилось с ним. Но они все ощущали это, чувствовали, потому что движения его становились более резкими. Взгляд из просто грозного, превратился в по-настоящему выжигающий. Речь стала холодна, а улыбка полностью сползла с его лица. Они поглядывали, а он понимал это и ярился еще сильнее.
Они сомневались в его мастерстве, силе, воле и качествах полководца. Первый раз за долгие! Долгие! Годы!
Он уже послал отряд своих жолнеров подорвать к псам проход в этих телегах.
И вроде бы получилось, только…
Что за варварство? Славный рыцарь! Русский недоцарик! Кто он, черт, этот Игорь Васильевич? Он же звал биться в поле, лицом к лицу. Так? И где? Где оно? Где эта молодецкая сшибка? Почему его славное конное войско должно прорываться через эти возы, какие-то вырытые ямы. Почему! Господь! Что за вселенская несправедливость?
Как же раньше было славно. Как бились предки, сходились один на один, осеняя себя славой.
А сейчас… Доброму пану нужно вытаскивать этих вечно роющих и строящих… бобров? Кротов? Лис! Или кого черт возьми, из нор! И только потом нанизывать на пику!
Ему пришлось послать уже второй отряд. И сейчас… Сейчас вот-вот все решится.
Жолкевский смотрел только вперед. Не было смысла осознавать, понимать что творится по сторонам. Все это ерунда. Битва достигла своего апогея здесь, на вот этом холме. Вот он, славный гетман Речи Посполитой в кругу своих отважных рыцарей, своей хоругви, своего полка. Рядом хорунжий несет гордо реющее голубое знамя его рода. Над ними еще развернуто знамя самой Речи Посполитой.
А там, впереди, за этими убогими возами, носится какой-то мальчишка со своим флажком! Царик этот что ли? Со знаменем царя Ивана Грозного.
Кем возомнил он себя? Что там творится за безумие? Почему постоянно бьет вестовой колокол⁉ Кого они ждут? Какую подмогу? Они разбиты! Им конец! Вся их конница уже смята и раздавлена. Ее перебили, ведь она больше не выходит противостоять и осыпать своими мерзкими стрелами. идущую внизу на редуты, славную шляхетскую гусарию.
Пехоту сейчас там как раз добьют, раздавят, втопчут в эти их же рвы. Нарыли себе могил — молодцы. Не устоит она против лихого удара жадных до мести славных панов.
А здесь. Я!
При этой мысли он выпрямился, выпятил грудь, изготовился к бою. Отправлять туда, в прорыв в едином порыве своих лучших людей…
Здесь Я! И мои люди! Возьмем верх.
Того царика поднимем на пики. Плен? Черт! Да кто он такой? Очередной самозванец.
Если выживет, прикажу разорвать его на части лошадьми и скормить остатки псам. Этот человек недостоин говорить со мной. Он никто, он лишь прах, тлен, червь! Безродная скотина, как и все эти русские.
Здесь только мы, мы вправе что-то решать.
Слава московского царства увяла. Ее больше нет. Она умерла. И только мы теперь будем властвовать на этих землях.
Жолкевский, думая о том как победит, и откровенно наслаждаясь этим, наблюдал.
Посланные вперед к стенам одного из храмов жолнеры, заложили там бочонки. Запалили. Отбегают. Бомба вот-вот рванет. Сейчас разнесет, осыпет, обвалит стену и туда рванется его пехота. Его личная элитная сотня. За ней пойдут казацкие хоругви его полка и этот удар уже не остановить.
Ну а следом ударит уже он.
Нет, конечно, не через завал. Но этот пролом — это брешь в обороне. Им придется ослабить центр. И тогда он ударит. Еще один или два подрыва и все будет кончено.
Сейчас его люди, малые разъезды, неслись налево и направо от центра, искали места, где можно было продавить русских. Все же почти все силы этот царик стянул к центру. Между двумя этими пожженными церквями. А как падет одна, он уведет остатки резервов прикрыть этот проход, эту брешь.
Жолкевский инстинктивно перекрестился на латинский стиль.
— Слава Деве Марии! Храни нас господь! — Выкрикнул он.
Самые ближние к нему люди повторили этот жест, и он пошел распространяться от центра к флангам.
И тут… Рвануло!
* * *Вновь рвануло. На этот раз не в гуляй-городе, а подле правого храма. С польской стороны. Там, где был организован наблюдательный пост.
Хорошо, что я не оставил там Абдуллу. Ему бы точно пришел конец. Бахнуло так, что сдуло бы. Живы ли вестовые? Что там творится? За грохотом взрыва раздался звук оседающей каменной стены.
— Туда! Собратья! Туда! — Взревел я.
Люди вокруг озирались. Большинству из них бой не давал возможности оторваться, осознать что происходит. Но кое-кто, преимущественно лучники Шереметева, завертев головами понимали, нужно что-то делать.
Ждали сигнала, приказа. Идти или тут стоять? Что важнее?
Ослаблять фронт тоже плохая идея.
Сам боярин взмахнул саблей и повел к прорыву небольшой, оставшийся еще на конях резерв. Буквально человек тридцать, видимо самых ближних. Эдакая охрана. Сами же высокие московские чины, Репнин, Прозоровский, Волконский и прочие уже со своими отрядами вовсю, вместе с казаками, сражались удерживая стену — гуляй города на разных ее участках.
— К Голицыну! Живо! — Заорал я, видя ошарашенного вестового. — Живо! Пусть сюда людей ведет! Торопится! Как может!
Лицо Богдана перекосило злой гримасой.
— Опять ты… Господарь.
— Надо их удержать, казак! Как иначе — то! Кому, как не нам?
— Мы вперед, а ты из-за спин наших бей. — Процедил он, понимая, что такими словами меня не остановить. Не тот я человек, чтобы прятаться за своими собратьями. Но в его словах была доля истины.
Мы побежали вперед к храму, над которым поднялось облако дыма и пыли. От подвод с запасными стрелами и прочим боевыми припасами, к нам рванулся Абдулла. Лицо его выражало удивление и страх.
— Стэна… Шайтан. Я же там…
Все верно, все так и есть, мой татарин. Ты там был и скорее всего был бы уже мертв. Но ты жив и, пожалуй, теперь будешь сражаться с удвоенной яростью и злобой.
Я видел, как сам Шереметев и его люди спешиваются. Боярин размахивал руками, отдавал приказы.
У входного проема в храм стоял один мой вестовой. Еще один сидел на траве, из ушей текла кровь. Контужен. Третий замер на коленях, трясся, но вроде видимых повреждений нет.
— Там! Там! — Орал тот самый первый.
— Перезаряжаем! — Выкрикнул я приказ.
Не важно, что там и сколько их, мы будем стрелять. Бить, и не пустим их пока есть силы.
Шереметев уже повел внутрь своих людей. Я же только заглянул и понял, что пыли там видимо — невидимо. Стена рухнула, завалилась. Если от входа смотреть, то слева от алтаря. Несколько метров обрушилось. И по битым камням уже двигаются, ползут, идут, подбираются в нашу сторону ляхи. Это была пехота. Судя по увиденному, жолнеры и кто-то из спешившейся казацкой доспешной конницы.
— Готовиться стрелять. Не лезть в рукопашную. — Начал я давать указания.
Мы заняли позиции у входа, на паперти. В небольшом притворе замерли, засели, скрылись за стенами, отделявшими его от основной части, люди Шереметев. А ляхи лезли через опаленный и разрушенный камень левой стены. Проникали в алтарную и за алтарную зоны.
Между нами было открытое пространство основного помещения, заваленное обгоревшими остовами рухнувших деревянных конструкций купола и крыши.
Пожар не начинался. Здесь выгорело почти все, что могло гореть, и поджечь по новой превратившиеся в уголь упавшие балки, это надо постараться.
Пыли только было так много, что дышать вмиг стало тяжело.
— Шайтан. — Абдулла покачал головой. — Совсем лях злой.
— Вначале сожгли, псы, храм божий. Теперь… — Скрипнул зубами и выпалил зло Богдан. — Теперь… Нет, это даже не псы, сущие демоны. Черти. Будьте вы прокляты! — Заорал он внезапно громко, что было сил. Добавил уже тихо, сокрушенно. — Храм, место святое… Поругали.
Грохнули первые выстрелы. С той стороны, через дым и пыль.
Пули ударили по стенам. Мы скрывались, ждали, готовились отражать удар. Я слушал, как они продвигаются вперед, крадутся. Стрелявшие перезаряжались наощупь, пропустили вперед вторую линию.