Предательство по любви

– Да, – ответила Катриона, глядя ему в глаза.
– Откуда вы об этом знаете, мисс Бушан? Вы видели это сами?
– В этот раз – нет. Но я видела это в прошлом, когда сам Таддеуш Карлайон был ребенком. И мне знакомы признаки этого. Я вижу это по глазам мальчика. Тайное удовольствие, страх, сменяющийся возбуждением, кокетство – и тут же стыд. Ужас, что мать разлюбит его, если узнает, боязнь проговориться и гордость, что он все-таки держит это в тайне, вскрики и плач по ночам… Невозможность поделиться секретом и полное одиночество…
Александра подняла голову. Лицо у нее было пепельного цвета, все мышцы – напряжены.
Присяжные сидели неподвижно, точно парализованные кошмарным известием.
Судья взглянул на обвинителя, но тот впервые не воспользовался правом перебить свидетеля, излагающего собственные умозаключения. Он все еще не оправился от шока.
– Мисс Бушан, – мягко продолжал адвокат, – а откуда вы так хорошо знаете все эти признаки?
– Потому что я видела их у маленького Таддеуша… генерала Карлайона. Его растлил отец.
Вздох ужаса прошел по залу. Послышались изумленные и протестующие восклицания, и свидетельница была вынуждена остановиться.
На галерее послышалась возня – газетчики кинулись к выходу по ногам и юбкам сидящих, торопясь выскочить на улицу и поймать кеб, чтобы срочно доставить в редакции невероятную новость.
– К порядку! – Судья стукнул молоточком. – Я призываю к порядку! Или прикажу очистить зал!
Публика угомонилась не сразу. Присяжные, все до единого, повернулись к Рэтбоуну. Затем – к Катрионе.
– Это весьма серьезное обвинение, мисс Бушан, – негромко произнес Оливер. – Вы уверены, что не ошиблись?
– Разумеется, – с горечью ответила она. – Я работаю на семью Карлайонов с двадцати четырех лет. Тогда же я впервые увидела маленького Таддеуша. То есть это было больше сорока лет назад. Теперь я наверняка лишусь работы и крыши над головой. Вы считаете, мне легко далось это признание?
Адвокат мельком глянул на лица присяжных и убедился, что на них отражается широкая гамма чувств: ужас, отвращение, гнев, смущение и жалость. Старая верная прислуга на их глазах должна была предать либо своих хозяев, либо собственную совесть и беззащитного ребенка. Присяжные сами держали слуг – в противном случае они бы здесь не сидели. У некоторых наверняка были гувернантки. Их смятение можно было понять.
– Я знаю, мисс Бушан, – сказал Рэтбоун с едва заметной улыбкой. – Но мне бы хотелось, чтобы и уважаемый суд по достоинству оценил ваш поступок. Пожалуйста, продолжайте. Вам было известно, что полковник Рэндольф Карлайон занимался содомией со своим сыном Таддеушем. Вы заметили в поведении Кассиана признаки, свидетельствующие о том, что кто-то растлил и его. Это верно?
– Да.
– Вы знаете, кто именно? Пожалуйста, будьте точны и осторожны, мисс Бушан. Я сказал «знаете», а не «подозреваете».
– Я поняла вас, сэр, – сдавленным голосом ответила гувернантка. – Нет, я не знала. Но поскольку он жил не в Карлайон-хаус, а в своем доме, то я предположила, что его отец Таддеуш поступил со своим ребенком так же, как поступили в детстве с ним самим. И я пришла к заключению, что именно об этом узнала Александра Карлайон, когда решилась на то, что сделала.
– Но чего вы боялись после смерти генерала? Растлевать ребенка больше было некому.
– Я наблюдала его отношения с дедушкой и видела те же самые признаки. Боюсь, что все продолжается по-старому.
В зале повисло полное молчание. Было слышно, как скрипнул корсет – это вздохнула какая-то женщина.
– Понимаю, – тихо сказал Рэтбоун. – И вы сочли за благо всячески опекать мальчика. Почему же вы никому ничего не сказали? Это было бы куда более верным средством!
Горькая усмешка тронула губы Катрионы и тут же исчезла.
– А кто бы мне поверил? – На секунду ее взгляд обратился к неподвижным фигурам Рэндольфа и Фелиции Карлайон, а затем вернулся к Оливеру. – Я, гувернантка, бросаю в лицо уважаемому джентльмену обвинение в самом гнусном грехе? Меня просто выставили бы на улицу умирать с голоду.
– Но ведь можно было обратиться и к миссис Фелиции Карлайон, бабушке мальчика, – мягко, но настойчиво продолжал адвокат. – Почему вы не поговорили с ней?
– Вы наивны, мистер Рэтбоун, – утомленно сказала мисс Бушан. – Она бы пришла в ярость и вышвырнула меня за дверь. Да еще и позаботилась бы о том, чтобы меня никто больше не взял на службу. А случись ей узнать обо всем самой, она бы ни за что не предала это огласке, чтобы не покрыть семью позором.
– Понимаю. – Защитник взглянул на помрачневшие лица присяжных, а затем – на сидящего в сосредоточенном молчании Ловат-Смита. – Итак, вы остались в Карлайон-хаус, – продолжал он, – ничего никому не сказав, но делая для мальчика все, что возможно. Полагаю, мы все понимаем вашу прежнюю позицию и ценим проявленное ныне мужество. Благодарю вас, мисс Бушан.
Обвинитель встал. Лицо у него было удрученным.
– Сожалею, мисс Бушан, – со всей возможной искренностью начал он, – но я должен допросить вас с более глубоким пристрастием, нежели мой ученый друг. Ваше обвинение отвратительно и не может остаться без ответа. Оно грозит уничтожить целое семейство. – Он наклонил голову, прислушиваясь к возмущенному ропоту на галерее. – Семейство почтенное и уважаемое в этом городе, прославившее себя на королевской службе даже в самых отдаленных уголках империи.
Свидетельница промолчала, но взгляд не отвела. Теперь она казалась хрупкой и очень старой. Рэтбоуну до боли хотелось защитить ее, но сейчас он был бессилен это сделать.
– Мисс Бушан, – вежливо продолжал его противник. – Я полагаю, вы знаете, что такое содомия, и употребили этот термин осознанно?
Женщина покраснела, но по-прежнему смотрела ему в глаза:
– Да, сэр. Я знаю, что это такое. Могу рассказать, если вы меня к тому вынудите.
Обвинитель покачал головой:
– Нет, я не буду вас на это вынуждать, мисс Бушан. Но я спрошу, откуда вы узнали, что генерал Карлайон сам подвергся этому отвратительному акту, будучи ребенком? И я имею в виду именно знание, а не домыслы, какими бы убедительными они вам ни казались. – Он выжидающе взглянул на Катриону.
– Мы – слуги, мистер Ловат-Смит, – с достоинством произнесла она. – Мы занимаем в доме странное положение: не то люди, не то род мебели. И подчас бываем свидетелями всевозможных сцен, потому что о нашем присутствии попросту забывают. Хозяева позволяют себе при нас то, что никогда бы не сделали при своих друзьях.
Один из присяжных вздрогнул и задумался.
– Однажды мне случилось внезапно вернуться в детскую, – продолжала свидетельница. – Полковник Карлайон был настолько беспечен, что не запер дверь, и я стала свидетельницей полового акта между ним и его сыном. Он не знал, что я их вижу. Я была потрясена. Понимала, что присутствую при чем-то ужасном, но не знала, что именно происходит. К счастью, я тогда не издала ни звука и смогла удалиться незамеченной. Мое свидетельство никак не назовешь домыслом, сэр.
– Вы все это видели и ничего не предприняли? – В голосе Ловат-Смита звучало недоверие. – Мы вправе усомниться, мисс Бушан. По долгу службы вы обязаны были прийти на выручку мальчику.
Гувернантка не дрогнула.
– Я уже говорила, что не могла ничего предпринять.
– Не могли рассказать матери ребенка? – Уилберфорс взмахнул рукой в сторону застывшей в кресле Фелиции. – Разве она не ужаснулась бы? Не защитила свое дитя? Вы, кажется, хотите убедить нас, что Александра Карлайон… – он прибег к еще одному эффектному жесту, – …представитель следующего поколения, ужаснулась настолько, что предпочла убить мужа, лишь бы прекратить то, о чем вы нам рассказали? Но при этом утверждаете, что Фелиция Карлайон предпочла бы все скрыть!
Катриона молчала.
– Вы колеблетесь! – вскричал Ловат-Смит. – Почему, мисс Бушан? Вы внезапно усомнились в ответе?
Старая женщина осталась тверда. Она уже рискнула всем и наверняка все уже потеряла. Все, кроме чувства собственного достоинства.