Отсекая лишнее (СИ)
Юки выдохнула и мягко пошла вперед, утопая своими агрессивными черными ботинками на высокой подошве в первоклассную персидскую шерсть. По правой ее стороне через равные промежутки, отливая золотыми цифрами номеров, тяжелыми дубовыми дверями отсекались от общего пространства рабочие кабинеты. По левую же стороны, помимо уже отмеченных кресел и столиков, красовались ниши со стеклянными многоярусными стеллажами. Хитрая, почти невидимая подсветка стеллажных полок выделяла многочисленные призы, наградные письма и грамоты так, что те, казалось, сами светились изнутри. На некоторых полках бумажные регалии стояли вперемешку с кубками разных металлов и такими же разнородными тарелками, и медалями. Стоило отметить, что трофеев из золота или же просто золотого цвета было ощутимо больше остальных. Один стеллаж вмещал заслуги одной декады, а полки на нем представляли разные годы, таким образом было понятно какой временной отрезок прошел для фирмы более, а какой менее продуктивно и славно.
Расстояние до венчающих перспективу последних, торцевых двойных дверей неотвратимо сокращалось. Их створки от пола до потолка, распашные, окантованные блестящим металлом, медленно плыли навстречу. Полоски металла разной толщины не только образовывали контур окантовки, но и были вертикально интегрированы в массив древесины. Сталь бликовала холодными сполохами, преломляя и преобразовывая теплый, приятный свет. В тон металлическим полосам отливали длинные и толстые стержни дверных ручек. Юки намеренно шла очень медленно, внимательно оглядывая интерьер, подходя к стеллажам славы, всматриваясь и вчитываясь в выгравированные надписи на некоторых экспонатах. Не то чтобы она чего-то здесь не видела, не помнила или же испытывала гордость, сплавленную с интересом, дело тут было в другом. Юки понимала, насколько это было глупым и бесполезным, но она пыталась как можно дальше оттянуть, отсрочить час неминуемой встречи. На пути сюда, она передумала все возможные сценарии разговора, вопросы, которые могут быть заданы и свои на них ответы. Тагава-чан настолько много и долго прокручивала предстоящий разговор в своей голове, что в конце концов, голова ее совершенно осязаемо закружилось, не забыв прихватить своего вечного спутника — тошноту. И когда, стоя в фойе перед лифтом, она поняла наконец, что мысли стали вредным разъедающим душу ядом, то смогла вышвырнуть их из головы вон и позволить предстоящему разговору течь в том русле, которое будет ему угодно. В конце концов это ее отец. Любящий отец. Именно так, по-другому и быть не может, ведь правда? Но почему тогда проклятое волнение так и продолжало противной ледяной змеей ворочаться внутри?
Коридор кончился. Когда-то это должно было произойти. Высокие двери приблизились вплотную, выдыхая прямо в лицо дух успешности и богатства. Закрыв глаза, наклонив голову и прошептав что-то одними губами, Юки потянула на себя металлический стержень ручки.
— Чичиро! Конитчива! Юки-дэс…
Разумеется, ему уже все доложили, ведь хитро встроенные в стены камеры, показывали каждый ее шаг. Ну почему нельзя хоть раз встретить дочь лицом, возможно даже с распахнутыми навстречу объятиями?..
Юки одернула себя. Не хватало еще только расплакаться от поднимающегося из глубин чувства обиды и обреченности. Но черт побери! Почему всегда надо стоять в этой своей пафосной позе властелина вселенной, с руками за спиной и взирать на муравьиные бега мельтешащих людишек, там внизу, за высоким зеркальным окном?! Неужели ты, дорогой отец, еще не насмотрелся на это за всю свою жизнь?
— Можно по-английски. Все-таки, Кембридж у тебя за спиной.
— Конечно, прости, отец. Здравствуй.
— Здравствуй, дочь. Признаться, не ждал тебя. Можно было и позвонить…
— Гоме…, ой, то есть прости, отец, но это получилось спонтанно, я не планировала прилетать сейчас. Разумеется, я бы дала тебе знать при других обстоятельствах.
Кенши, гладко выбритый мужчина, довольно высокого для японца роста обладал поистине воинской выправкой, из-за чего смотрелся еще выше, чем был на самом деле. Прямой, как бамбук, несмотря на немалый возраст, он, расставив ноги чуть шире плеч и скрестив руки на груди критически осматривал сейчас дочь. Волосы Тагавы старшего почти полностью были седыми, каждый прожитый год добавлял в них соли намного щедрей предыдущего.
— Значит вот как ты ходишь в жизни? — спросил он спокойным низким голосом, из которого годы жесточайшей конкурентной борьбы и постоянного эмоционального напряжения вытравили все эмоции, — Юки-чан, ты ведь уже не школьница.
Девушка не знала, что на это сказать. И так, почти не поднимая взгляда, сейчас она опустила голову еще ниже. Ноготок, с теперь казавшимся вычурным и глупым синим лаком безотчетно, но сильно и остервенело копал нежную кожу на левом указательном пальце. Юки хотела что-то ответить про срочность, спешку, аэропорт, что отец сам вызвал ее прямиком с самолета и она, конечно же, не успела переодеться, а если бы успела, то ни в коем случае не позволила бы себе появится в таком уважаемом месте в подобном виде. Потом вспомнила, что это будет уже третье извинение за полторы минуты с момента их встречи, а отец ведь учил ее никогда не извиняться, и она вроде бы вполне успешно следовала этому наставлению… До сегодняшнего момента. Все эти мысли яростным торнадо бешено вращались в голове молодой девушки. Занятая ими, по-прежнему лихорадочно обдумывая ответ, она совсем не услышала довольно громкие и гулки щелчки каблуков дорогих туфель по узорчатому мраморному полу. Резко, знакомый горьковато-пряный аромат зазвучал совсем рядом, а в следующий миг сильные и крепкие, совсем еще не старческие руки стиснули ее в объятьях.
Слезы брызнули из голубых глаз, превратив и без того яркий их блеск в ослепительное сияние. Со всем, загнанным в глубины памяти желанием и детской любовью к главному человеку в своей жизни, Юки крепко-крепко обняла отца и уткнув лоб в белый треугольник сорочки, заплакала от всей души. Слезы толчками выходили из глаз, катились по щекам и, падая на волосы, растворялись в них. Спустя примерно минуту, девушка подняла, наконец, полные искрящимся счастьем синие льдинки и посмотрела на отца. Кенши улыбался. Он нежно смахнул с мокрых ресниц дочери хрустальные бусинки, радужно блестящие в освещении кабинета. Ю-чан часто заморгала, рассмеявшись искренним, детским смехом.
— Привет, маленькая! Ты наверно думала, старый дурак совсем разучился испытывать чувства? — по-японски нежно сказал Кенши.
— Привет, пап! — Юки обрадовалась этой перемене, вслед за отцом переходя на родной язык, — подумать только, я даже и не подозревала, что так соскучилась!
— Скучать — это удел бездельников и стариков, так что оставь это мне!
— Ну ты точно не бездельник, пап! Да и про старика, я бы поспорила, — с утрированным сомнением ответила Юки, щупая отца за объемный и весьма твердый бицепс.
— Ну хорошо, — сказал после небольшой паузы Кенши, выпуская дочь из своих объятий, — вижу ты успокоилась, хорошо. Разумеется, я хотел видеть тебя срочно не просто так. Пойдем.
Юки быстро вытерла остатки слез и последовала за отцом к большому овальному столу в центре кабинета.
— Нам повезло, сейчас обед, поэтому время есть.
Юки посмотрела на экран телефона — действительно был обед. Потом увидела чуть выше и прямо напротив большие белые часы. Тагава-чан улыбнулась и хлопнула себя по лбу. Удивительно насколько изменчиво настроение человека, в особенности если этот человек — молодая девушка.
— Да, да! Часы все там же. Если бы ты почаще навещала отца, то скорей всего не забыла бы про них, — добродушно проворчал Кенши, отошедший в дальний угол кабинета, где был небольшой буфетно-кофейный уголок, — хочешь чего-нибудь? Чай, кофе? Есть печенье.
— Кофе и печенье. Черный, без сахара, пожалуйста! Умираю хочу спать, если честно!
Это было правдой.
Зашипела кофе машина, превращая пар под давлением и горький порошок в культовый напиток. Тагава-сан быстро и ловко разлил свежеприготовленный кофе по чашкам, выложил печенье на белоснежную тарелочку, сервировал все это на поднос и подал к столу. Юки схватила печеньку, откусила. Крошки брызнули на стол, девушка прыснула со смеху, прикрыла рот ладошкой, облизнула губы и отпила немного из белоснежной чашки.