Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона
Повторный случай насильственного пострижения царской супруги (после случая с Соломонией Сабуровой) формировал особое народное мнение, способствовал концентрации фольклорного осознания случившегося, порождал много вопросов, ответы на которые так и не были найдены. В кругу вольных и невольных свидетелей или непосредственно пострадавших, вероятно, и сложился суздальский цикл народных рассказов о царе. Это пока единственный сюжет в фольклорном наследии о Петре I, в котором развивается именно семейная любовная драма и где Петр предстает как типично ревнивый мужчина, обремененный к тому же высочайшей государственной властью. Вопрос о том, почему в преданиях, сказках, анекдотах и песнях, посвященных Петру I, не нашлось места семейной истории, давно вызывал закономерное недоумение исследователей фольклора. В своих комментариях к изданию фольклорного архива Петра Васильевича Киреевского «Песни, собранные П. В. Киреевским» (1870) Петр Алексеевич Безсонов отмечал отсутствие историй, освещающих семейную жизнь Петра I. Суздальские предания отчасти восполняют этот пробел.
Живое исполнение — естественный способ существования, передачи и сохранения произведений устного народного творчества. Оно подразумевает театрализованность (исполнитель использует интонацию, жестикуляцию, мимику, привлекает слушателя к участию), обусловливает и объясняет определенные каноны в содержании и эстетической природе фольклорных текстов. Фольклорные записи преданий о Петре I (и не только в Суздале) интересны независимостью народных суждений, неофициальностью, раскованностью и свободой мнений, которые формировались в народной среде под потоком впечатлений от деяний царя. Таковы суздальские предания с двумя оригинальными сюжетами: о Петре I и суздальском огурце и о Петре I и Евдокии Лопухиной.
Время появления преданий о Петре I и суздальском огурце, скорее всего, позднее: когда утвердилась огородническая слава суздальцев и возникла потребность в особой гордости за огурцы, ставшие местной достопримечательностью, тут и понадобилось найти некую историческую привязку. Патриотизм суздальских огородников требовал какого-то чудесного объяснения. А поскольку на данной территории уже бытовали предания, в которых фигурировала личность Петра, то сделать это было несложно. Постепенно рассказы о царе и суздальских огурцах дифференцировались: одни сформировались как предания, другие — как анекдоты. Суздальский огурец, по мнению горожан, стал известным с легкой руки Петра I, который дал делу ход своим одобрением. В таком сюжете нет ничего необычного — наоборот, предание или анекдот строятся в рамках традиции: Петр I везде руку приложил, вот и в Суздале нашел изюминку. Закономерна и подоплека «приезда» царя в Суздаль: «проверку делать». Перед нами традиционный образ радеющего за свое Отечество монарха, который по всей России ищет и находит что-то особенное, отличное от других. Петр здесь — обыкновенный человек, откровенный и правдивый в своих суждениях. Таким предстает он в преданиях архангельского цикла, а также в русских народных сказках и анекдотах.
Предания о Петре I и суздальском огурце носят бытовой характер. Народная фантазия неистощима, и прославление огурца доходит до невероятной истории, в которой якобы сам царь специально приезжает в город или едет мимо, его угощают огурцами, он хвалит их. При этом, по одной версии, он приезжает в город, как и другие цари: «В Суздаль даже цари приезжали, и Петр I. Ему огурцы суздальские пришлись по вкусу». Или: «Проезжал мимо Суздаля, захотелось ему огурцов. Принесли корзину огурчиков. Он очень довольный остался: хорошие огурчики — сочные, негорькие». По другой версии, Петр приезжает в Суздаль с помощником Меншиковым и неким немцем (не с Лефортом ли?) «делать проверку» в мужских монастырях. Петру понравились огурцы, и он похвалил находчивых монахов: «Ах, черти, вкусно!» Пришлись по душе огурцы и всегда сопровождающему своего государя Меншикову, он приказал приготовить «посылочку в дальнюю дорожку». А вот немцу стало плохо. Это и понятно: Меншиков — сподвижник царя, но свой, русский, а немец — все-таки чужой. Отсюда ирония и юмор: «целу дюжину съел, побежал в кусты».
Ехали царь Петр, его помощник был Меншиков, немец навроде купца. Ехали делать проверку. Монахи жили хорошо, сытно. Всего было у них: хлеб, масло, рыба, мясо. Царь спрашивает: «Почему едите хорошо, а в людях хвороба?» — «Бог дает». — «Ах так, идите работать!» Послал их просо сеять и собирать. Вот думают [монахи], как им откупиться-то. Решили: «Надо хорошо угостить, чего не ели». Один говорит: «Куженьку [56] с тележное колесо». Другой говорит: «Стерлядей и налима, уху». Третий говорит: «Дадим им огурцов». Все они [Петр I и его спутники] ехали летом. Огурцов им принесли, хлеба. Они поели. Царь Петр говорит: «Ах, черти, вкусно!» — и велел сажать огурцы в Суздале. Помощник говорит: «Положите посылочку на дорожку». Немец отказался. Немец целу дюжину съел, побежал в кусты. Вот огурцы суздальские — самые вкусные! [57]
Еще один зафиксированный вариант прославления суздальского огурца отличается от других местом действия: история происходит «в городе Петербург», а не в Суздале. Но, возможно, обозначая географию распространения, рассказчик хотел еще больше возвеличить суздальский огурец, а громкую победу над шведами сравнить со звуковым эффектом огурцов — громким хрустом при надкусывании.
Царь Петр напился в стельку на балу в городе Петербург. Утром просыпается: «Ох, как плохо…» Ну понятно. Тут генерал ему под нос рассолу и огурчика. А огурчики наши, суздальские. Генерал был любитель этого дела и говорит царю: «Хряпнем их, как шведа под Полтавой!» [58]
Суздальские предания о Петре I и его первой жене, незаконно сосланной в Покровский монастырь, получили в Суздале наибольшее распространение. Судьба опальной царицы, конечно, волновала суздальцев, и народная молва не обошла своим вниманием эту историю. Текст, опубликованный Иваном Федоровичем Токмаковым в 1889 году, дан в авторской обработке, но главное в нем — подтверждение существования в народе преданий о приезде Петра I в Суздаль («рассказывают еще») с толкованием причины этого приезда.
Рассказывают еще, что Петр I, проведав о жизни своей супруги от некоторых лиц, вознегодовал и поскакал в обитель. Он всячески пригонял так, чтоб явиться в монастырь невзначай, ночью, и захватить посетителей. <…> На рассвете Петр I въехал в Покровскую обитель. Всё засуетилось, забегало, всё оробело. Государь прямо бросился к брусчатым кельям царицы, застал на крылечке и в сенях разных богомольцев и богомолок, повелел водрузить колы да виселицы; после чего задал острастку всем остальным обитательницам монастыря, а в нем было более 200 человек. Проснувшейся царице не надо было спрашивать, кто приехал. Один взгляд на висельников — и она поняла, в чем дело [59].
Портрет Евдокии Федоровны Лопухиной, в монашестве Елены. Литография. П. Ф. Борель. 1855 г.
Российская национальная библиотека
По мысли информантов XX века, Евдокия Лопухина, точнее — «царица Петра», «законная жена», «прежняя жена» (имя Евдокии Лопухиной, как правило, рассказчики не упоминают), — жертва, невинно осужденная, и вполне естественно, что она противостоит Петру как женщина, отстаивающая свое право на любовь. Это выразилось в ее свободном выборе, кого и как любить. И мы видим, что это волнует исполнителя-рассказчика. Известные по делам «суздальского розыска» тайной канцелярии письма Евдокии Лопухиной свидетельствуют о ее сильной любви к Степану Глебову. Их нашли (хотя многое вызывает сомнение у историков) у Глебова при обыске. А вот при обыске у Лопухиной, учиненном в ее келье в Покровском монастыре, писем Глебова к ней не обнаружили. Стоит почитать тексты этих писем, чтобы понять, насколько они проникнуты глубоким чувством, которым природа наградила последнюю русскую царицу. В них нежность, забота, обеспокоенность. Даже если это подделка (есть и такая версия) с целью предъявить обвинения Лопухиной для окончательного низвержения, то очень умелая.
