Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона

Знахарь. Л. Ведриховский. 1895 г.
National Museum in Krakow
Уже само перечисление описаний всевозможных способов порчи или, наоборот, снятия ее колдунами в прежние времена может занять не одну сотню страниц и вряд ли будет уместным в этой книге.
За данные природой сверхъестественные способности колдуны расплачивались мучительной смертью. Рассказы об этом в каждом суздальском селе одинаковы. В них фигурируют подробности смерти колдуна и попыток передачи своих умений «по наследству». Причем наследник специально не выбирался, все происходило спонтанно. Чтобы умереть легко, колдун должен был найти любую возможность непосредственно перед смертью (или когда умирание происходило медленно и мучительно) передать кому-нибудь свое знание. Передача осуществлялась через рукопожатие или предмет, из рук в руки. Любое касание означало состоявшийся контакт. Причем объектом для передачи становился «против своей воли» и взрослый человек, и ребенок, как из родни, так и чужой. Достаточно было прикоснуться к тому, что просил подать умирающий колдун (кружка с водой, книга, платок и т. п.). Своеобразным сигналом опасности для окружающих становился стон, доносившийся из дома, где умирала колдунья. Для спокойной смерти колдуньи, по поверью, следовало «открыть крышу», то есть снять или пробить доску, чтобы через сделанное отверстие ушла сила колдуньи и ее душа обрела покой. Но, как правило, люди боялись подходить к такому дому.
  
Незнакомца, случайно оказавшегося в селе / деревне, всегда предупреждали о возможности стать невольным восприемником — жертвой колдуна / колдуньи и посвящали в местные приметы и поверья, связанные с запретами общения. Видеть, слышать и не откликнуться на просьбу умирающего невыносимо для истинного христианина. Поэтому находились те, кто, подчиняясь сердцу и совести, сознательно и уже «против своей воли», оказывая помощь, шли на контакт. О таких людях, зная, как все произошло, впоследствии говорили «лечит», «знает», «заговаривает». Их не называли колдунами / колдуньями, только знахарями / знахарками и т. п.
Когда вера в колдунов была еще сильна, кое-где сельчане, охваченные необъяснимой злобой, наглухо забивали досками двери и окна дома с умирающим колдуном (или колдуньей), боясь, что какая-то частица нечистого духа просочится, выйдет наружу и «заразит» их, а где-то такой дом могли и сжечь вместе с умирающим. В конце XX века в рассказах о тяжело умирающих суздальских колдунах-односельчанах звучало сочувствие, а в отношении к варварским методам прошлого — осуждение. Например, на окраине Суздаля жила колдунья-знахарка, которая, умирая, по словам сельчан, пожертвовала собой — ушла в лес за Нерль, «чтобы волки сгрызли», только бы не причинить никому вреда.
Колдуну-порчельнику, действующему втайне, в глаза никогда ничего плохого не говорили, опасаясь его вольной или невольной мести. Людей с «дурным глазом» (или которым приписывался сглаз) старались избегать (боялись, что колдун-порчельник может сглазить домашний скот: «запереть» молоко у коровы, «подпереть» коня / лошадь или уморить кур). Если избежать встречи не получалось, то стремились воспользоваться железными предметами, которым приписывалось противодействие от колдовской силы: топором, ножом, иголкой, ножницами. Когда выходили на улицу, не забывали приколоть иголку (булавку) к своей одежде в невидимом для других месте и т. п. Если колдун входил в дом, то их подкладывали под порог дома, втыкали в дверную или оконную раму, клали на стол или рядом с собой. Колдун или человек «с дурным глазом» не мог ступить там, где находились иголка, нож, топор или ножницы — классические для всех времен обереги. Колдуны-порчельники испытывали болезненные ощущения и просили выпустить из дома, умоляли не мучить, обещая больше не вредить хозяйке дома.
 
…Старушка пришла ко мне. Сроду не ходила, а тут пришла: «Пусти, я, — говорит, — парного [молока] принесла твоим детям». (У ей корова была хороша.) Молочка принесла, говорит, значит. Входит и к столу. Прыткая такая… А я в сельпо-то накануне ходила, принесла чего и на столе-то разложила. Она увидала. Смотрит нехорошо — и глаз ну нехороший. Говорили, она колдовала маленько, то я не верила. (У меня в подушечке иголки, и я тую иголку над дверью тык. Чур!) А она: «Чего ты купила? Чего продают? Чего привезла автолавка?» Заладила. Я говорю: «Ты, бабушка, уходи и молоко свое забери. У меня корова есть». Она повернулась, а выйти не может. Вот так (показывает. — Прим. соб.) ногу занесла над порогом, а через порог-то не идет. Выйти не может! И смех и грех. Ё корчит и так и сяк. Она взмолилась: «Ты чего мне и сделала? Чего и сделала? Убери немедленно!» А я: «А ты чего приперлась? Молочка парного принесла… Ты чего <…> хочешь? Ты мне детей испортить хочешь, а?» Она взмолилась: «Я не буду, не буду больше. Тебе и детям ничего дурного не сделаю. Убери иголку-то, убери». (Она догадалась, что иголка-то!) Я вынула, она прыг с порога и бегом… Вот какие колдуны бывают. Хорошо, что я иголку ткнула [37].
 
  
Часть II. Исторические и топонимические предания
 
Суздальские устные исторические и топонимические предания, хотя ныне и зафиксированные, то есть записанные от руки в тетради или на диктофон с последующей расшифровкой-записью и, соответственно, воспроизводимые для чтения, в большинстве представляют собой короткие по объему свидетельства, состоящие из одного — трех предложений, в меньшинстве — небольшие рассказы с развернутым сюжетом. Конечно, все эти предания не прямые факты истории, а опоэтизированные народным сознанием домыслы, слухи и толки, порой не лишенные основания и базирующиеся на достоверных событиях прошлого. В них отразились специфические черты конкретного исторического времени, временное восприятие событий и само время. Было бы неверно отвергать устные предания, игнорируя народную точку зрения на историческое событие или лицо. За каждым таким фольклорным свидетельством стоит конкретный человек, который весьма философски подходит к проблеме существования в христианском мире (да и самого христианского мира) или к вопросу о роли личности в истории.
Народный взгляд на историческое событие интересен a priori, тем более спустя десятилетия или столетия — просеянный народным сознанием и оценочным осмыслением. Зафиксированные тексты исторических преданий о Суздале и суздальской истории в разные века и эпохи отличаются традиционными отсылками («слышал от бабушки», «старинные люди рассказывали» и т. д.), призванными, по мысли рассказчиков, подтвердить подлинность событий. Нет смысла искать исключительное совпадение событий, описанных в подлинных исторических документах и фольклорном местном предании. Однако сведения, содержащиеся, например, в русских летописях или исторических документах, лишний раз подтверждают обоснованность семейных преданий суздальцев и подчеркивают фактическую реальность происходивших в этих краях и сражений, и колоссальных опустошений земель, в том числе людских поселений.
  
Глава 6. Исторические личности и события в суздальских преданиях
   
Кидекша против иноземцев
Так сложилось, что село Кидекша изначально — и по воле судьбы, и вследствие политических устремлений князя Юрия Долгорукого — в какой-то момент стало известным, значимым поселением в средневековой Ростово-Суздальской Руси. Здесь были построены храм, княжеский терем, земляной вал. Видимо, Кидекша, как древнее поселение, неслучайно привлекала внимание князей. Археологические раскопки представили немало артефактов той эпохи. В течение 150 лет в разные годы в Кидекше и ее окрестностях работали археологи Алексей Сергеевич Уваров, Николай Николаевич Воронин, Алексей Дмитриевич Варганов, Татьяна Александровна Чукова, Валентин Васильевич Седов, Мария Владимировна Седова, Николай Андреевич Макаров и др. Преимущества и достоинства усадьбы или загородной резиденции Юрия Долгорукого стали своего рода неколебимой основой для дальнейшего сохранения и возрождения самого поселения: место слияния двух рек — Нерли и Каменки, перспективный водный путь, сочетание высокого и низкого берегов Нерли, храм в честь первых русских святых (1152), сухопутная дорога от Суздаля в направлении на восточные и северо-восточные русские поселения и удобная переправа (брод, лодочная, в будущем — мост); практически равнинная с пологими холмами местность вдоль Нерли (до слияния с рекой Клязьмой) вплоть до Боголюбова.