Мифы Суздаля. От реки Нерли и змеевика до коня князя Пожарского и колокольного звона

Верования, связанные со змеей, охватывают обширные географические ареалы. Суздальские поверья и представления о змеях обнаруживают много совпадений с зафиксированными в фольклоре славянских и прибалтийских народов: белорусов, украинцев, поляков, чехов, словаков, сербов, литовцев, латышей. В представлении суздальцев различаются безобидные змеи, такие как ужи, и опасные — но не только потому, что ядовитые, а связанные с нечистой силой: гадюки, медянки. Змей так и называют: «хорошая» и «плохая». Ужа никогда не убивают. С точки зрения местного населения, уж может выступать добрым помощником домового — домашним покровителем — и по этой причине заползать в дом. Хозяева не боятся такого соседства или неожиданного появления ужа, а иногда воспринимают его как одно из обличий домового и ставят для него на ночь блюдечко с молоком. На окраине Суздаля, по словам Любови Михайловны Тарасовой (1917 г. р.) из Суздаля, жила «ужиная семья» (хотя ужи, как известно, одиночки), которую местные жители оберегали, чтобы не повредить змеиное гнездо во время сельскохозяйственных работ. Однако найденную кладку яиц в домах или около домов переносили далеко — за реку Нерль в лес или на крайние луга.
  
В заречных деревнях по левому берегу Нерли заползшего в дом ужа привечали как гостя: ставили блюдце с молоком на нарядный плетеный коврик, рядом клали берестяной или лыковый лапоть и ни в коем случае не тревожили, если обнаруживали его присутствие. Местные жители верили, что он обязательно принесет добрую весть или достаток. Если уж заползал в лапоть, то это означало успех в начатых делах, а когда в доме был больной — то скорое выздоровление. В семье колхозников из деревни Борщовка ужиха заменила кошку, избавляя дом от мышей, за что хозяева дали ей кошачью кличку — Машка. Очевидцы рассказывали, что якобы видели не раз, как «ужиха Машка жрет мышиху». Если следовать логике, что уж — домовой, становится понятно, почему домовой прижился в данной семье и оберегал ее, как и положено домовому [19]. Однако в Ковровском районе (около 50 км от Суздаля) ужей, как и других змей, не жаловали, веря, что они заползают в дом, чтобы задушить младенца в люльке. О том же упоминает фольклорист Александр Николаевич Афанасьев в своем большом мифологическом труде «Поэтические воззрения славян на природу» (1865–1869).
В фольклорно-этнографическом аспекте образ змеи имеет сложную и многозначную символику. В культурных традициях разных этносов змея издревле олицетворяла мудрость.
 
Сюжетика с «участием» змеи обрамлена в явь и сны, выдается за лично случившееся или услышанное от сторонних лиц, расценивается как происходившее в давнем прошлом или бывшее совсем недавно, проявляется в календарно-назначенное время или как окказиональное событие. Фигура змеи выглядит то реалистичной, то мифической и рассматривается в диапазоне от лесной твари до легендарного чудища и нечистого духа. <…> Являет манеры природно-змеиные, человеческие и бесовские. Ей присущи трансформации из вещественно-органической до огненно-космической природы: изменчивость — выражение ее сущности [20].
 
Поверье о появлении в местах проживания людей (в городе, селе, деревне) большого количества змей — неожиданном нашествии змей — связывается с грозящей в скором времени бедой. Точно так же толковался и сон, в котором образу множества змей («черные клубки катятся по земле и рассыпаются змеями во все стороны…») сопутствовал темный цвет. В сонниках XIX века приснившаяся змея толковалась как опасность, болезнь и даже смерть. В реальной жизни при змеином нашествии прибегали к помощи «знающего» человека (а вовсе не колдуна), способного ценой своей жизни спасти от змей, а именно загнать их в большой костер и спалить. Реалистичный способ уничтожения нескончаемого потока («а оне ползут и ползут») при одновременном нашествии разных змей и их царя — «огромного-преогромного змея» — в мифологических рассказах этого типа сочетается с самопожертвованием безымянного героя-спасителя. По словам Елены Федоровны Поповой (1931 г. р.) из села Абакумлево, о полчищах змей рассказывали в селе Переборово, расположенном на правом берегу р. Нерли, утверждая, что событие произошло перед тем, как стали активно вырубать оставшиеся леса, то есть, вероятно, в начале XVIII века (в связи со строительством Петербурга и соответствующим указом Петра I).
Лапти из лыка. Такие лапти оставляли для заползшего в дом ужа.
Фото автора. ФАБ: СТ
В качестве змеиных амулетов среди сельских жителей Суздальского края еще в начале XX веке использовались змеиные череп и кожа. Череп ценился здесь как амулет-оберег от какой-нибудь неожиданной болезни или внезапной смерти. Когда хотели самостоятельно сделать такой амулет-оберег, ходили в одиночку искать мертвую змею, а найдя, клали ее на муравейник или особым способом высушивали, чтобы получить череп. Затем забирали, промывали и подвешивали либо в доме под угол крыши, либо на пояс в берестяной коробочке (чтобы не раздавить), когда отправлялись в дальний путь.
Змеиные черепа «с большим зубом» собирали и хранили колдуны. Так, в селе Менчаково в середине XX века видели в доме местной колдуньи связку змеиных черепов, которые, как верили односельчане, она подбрасывала кому-нибудь, чтобы навредить — навести (от глагола «наводить», то есть «насылать») порчу. Считалось, что особенно большую порчу колдун способен навести или наслать тогда, когда змеиный череп он лично оставляет во дворе дома, хозяевам которого хочет навредить. Если находили такой череп, тут же обращались к другому колдуну, способному снять эту порчу, или стремились быстро выкопать вместе с землей и всё бросить в огонь. Иначе объекту порчи грозила серьезная болезнь или смерть.
Змеиная кожа тоже использовалась как амулет-оберег. Ей приписывалась более конкретная положительная магия: исцеление от болезни печени, придание уверенности в бою, обретение удачливости. Пережитки древнего культа отразились и в обычае погребения мертвой змеи, вынужденно убитой или случайно найденной в лесу, в поле, у реки.
 
Идешь по лесу и хоп — мертвая змея! Ну, незнающие люди, оне палку возьмут и отбросят куда подале. Наши дедушки не так-то поступали. Надо змею похоронить. Я, к примеру, не знаю ничего, а делаю. Было. Вырываешь ямку и ложишь туды. Листочком каким, травкой прикрываешь и засыпай. И цветочек положи. <…> А чтоб не приходила [не являлась как привидение], скажи: «Я тебя не трогал и не трогаю, и ты меня не трогай, ко мне не приходи». А как не сделать? Она вот тебе сейчас и явится: «Ага, не похоронил меня! Вот я пришла за тобой!» [Соб. А как не похоронили, что будет?] А то и будет, что плохо. Явится и будет тебя мучить — намаешься. Похоронишь — тебе хорошее будет. [Соб. А что хорошее?] Клад найдешь! (Смеется.) Было, я раз попал, а не дался мне-ко клад… [21]
 
Заговорные слова, которые произносят, чтобы мертвая змея после своей смерти «не приходила» к человеку, ее нашедшему, те же, что произносят, когда хотят отвадить покойника, который может явиться (пригрезиться) близкому родственнику и, по поверью, увести его в мир мертвых. Вера в способность мертвецов — как животных, так и людей — являться после смерти с целью наградить, открыть секрет (например, клад), оповестить о чем-то или умертвить и увести за собой, тем самым отомстив за свою смерть, уходит корнями в глубокую древность.
  
Конь / лошадь
Немногим приезжающим во Владимир или Суздаль знакома сунгирская костяная (из бивня мамонта) лошадка-амулет, а между тем этой лошадке (или сайге) 30 тысяч лет. На поверхности амулета есть точечный орнаментальный рисунок, при тщательном изучении которого обнаружили строгую закономерность расположения точек-впадин. Предположительно, лошадка отражала еще и своеобразную — пятеричную — систему счета сунгирских охотников. Древние люди из Сунгиря имели простейшие математические представления.