Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)

Она замолчала, опустив взгляд на свой веер.
— Однако теорию не всегда удается воплотить на практике? — предположил я.
— Именно. — Леди Квинси подняла голову. — Мне казалось, что в логике господина Олдерли есть изъян, однако я всего лишь женщина и не смыслю в мужских делах. — Она снова взглянула на меня, и я готов был поклясться, что в ее глазах мелькнули лукавые искорки. Эта дама переменчива, словно ртуть, — уследить за ней невозможно. — Что, если средства захотят получить все сразу? Вкладчик пожелает забрать свое золото, заемщику потребуется больше денег, а инвестиции заимодавца окажутся невыгодными, и к тому же должники с ним не расплатятся. Все деньги исчезнут как не бывало, и банкир останется ни с чем. А если о его крахе узнают, положение усугубится, ведь он будет обязан возместить вкладчикам стоимость их ценностей.
  
— Значит, господин Олдерли не оставил ничего, кроме долгов?
Теперь насмешливое выражение исчезло с ее лица. Я вспомнил о другом банкроте, Сэмюеле Уизердине — человеке, покалеченном на государственной службе и лишенном положенного вознаграждения. Кто из этих двоих порядочнее, очевидно.
— Ситуация еще хуже, — произнесла леди Квинси так медленно, будто каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Незадолго перед гибелью… чтобы привести дела в порядок… мой муж поддался соблазну и… воспользовался деньгами, распоряжаться которыми не имел права.
Строго говоря, господин Олдерли регулярно пользовался деньгами, распоряжаться которыми не имел права. Его богатство всего лишь мыльный пузырь.
— Да, — согласился я. — Господин Олдерли продал Колдридж — поместье своей племянницы — и присвоил вырученные деньги.
Леди Квинси хватило такта, чтобы изобразить смущение.
— Если честно, после моего супруга ничего не осталось. Более того. Даже забрав все его имущество до последнего пенни, кредиторы не вернут и половины того, что им причитается. Мою долю наследства вдовы, доставшуюся мне после смерти первого мужа, они не тронут и этот дом тоже, однако я обладаю пожизненным правом распоряжаться своим имуществом, а после моей смерти оно должно перейти к наследникам сэра Уильяма, моего первого супруга. Единственные, кому оказалась выгодна гибель господина Олдерли, — некоторые из его должников. Те, кто брал деньги без залога, потому что мой покойный супруг верил им на слово.
Я вспомнил, что сказал господин Чиффинч, узнав от меня о гибели Олдерли: «Что ж, я всегда говорю: не было бы счастья, да несчастье помогло».
— Мадам, а не был ли господин Чиффинч одним из таких должников?
Я не имел права задавать подобные вопросы. Леди Квинси молчала. В комнате воцарилась тишина, и я отчетливо услышал, как рядом скрипнула половица. Я ужасно разозлился на себя. Похоже, Чиффинч опять прячется за ширмой и слышит каждое мое слово. Теперь моя карьера в Уайтхолле закончится, не начавшись.
Я поспешил сменить тему на более безопасную:
— А Эдвард Олдерли? Он тоже остался без единого пенни?
Леди Квинси покачала головой:
— Перед гибелью господин Олдерли передал сыну право собственности на некоторые свои владения, включая Барнабас-плейс. Поэтому кредиторам они тоже не достанутся. Но Эдвард не питает теплых чувств к своей кузине. Боюсь, он и слышать не захочет ни о каких притязаниях с ее стороны. Эдвард полагает, что Кэтрин нет в живых или она бежала за границу к друзьям отца.
— Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, мадам.
Тут леди Квинси вспылила:
— Я была лучшего мнения о ваших умственных способностях, господин Марвуд. Мой долг — заботиться о племяннице, однако я не исполняла его надлежащим образом, когда она жила под моей крышей. Если возможно, я желаю хотя бы отчасти искупить свою вину. Помочь Кэтрин. Я достаточно ясно выражаюсь?
— Чем вы собираетесь ей помочь?
— Дать ей немного денег, если она примет их от меня. Взять ее к себе я не могу. Кэтрин дочь цареубийцы. И это даже не единственное преступление ее отца. К тому же не будем забывать об убийстве сэра Дензила. Эдвард выдвигал некие голословные обвинения. Пока только в личной беседе, но, если Кэтрин снова начнет выходить в свет или потребует свою долю наследства, дело примет иной оборот. Тогда я не смогу ее защитить.
— Мастифы, — произнес я.
— Да. — Леди Квинси повторила их имена, будто заклинание: — Гром, Лев, Жадина и Голозадый. Особенно Голозадый: когда напали на сэра Дензила, пес стоял в стороне и даже не попытался остановить убийцу.
— У кузена госпожи Ловетт нет доказательств, мадам.
— Думаете? Если понадобится, Эдвард без колебаний даст ложные показания. Он говорит, что нашел служанку, которая поклянется, что видела в комнате моей племянницы серый плащ за день до того, как Кэтрин сбежала из Барнабас-плейс. А потом этот плащ обнаружили на Примроуз-хилле. Возможно, Эдвард лжет, однако это опасная ложь. Едва ли присяжные будут снисходительны к дочери цареубийцы.
Набрав полную грудь воздуха, я бросился в омут с головой:
— Говорят, сам король и его брат одалживали у господина Олдерли крупные суммы денег.
Леди Квинси вскинула брови:
— Вот как? Впрочем, ни меня, ни вас это не касается. Полагаю, наши с вами деловые отношения можно считать оконченными. Слышала, вас щедро вознаградили за труды. Но помните: король способен и облагодетельствовать, и отнять все.
Я встал:
— Изменника хуже, чем господин Олдерли, нет. Король не обязан возвращать долг предателю даже после его смерти.
— Что за чушь?
— Уверен, как только король узнает всю правду, он смилуется над госпожой Ловетт и позволит ей жить тихо и спокойно, не опасаясь преследования. Он не станет винить дочь за грехи отца.
— Король поступает так, как считает нужным. А теперь, будьте любезны…
Я перебил ее:
— Генри Олдерли — изменник и лицемер. Двадцать лет назад он…
Леди Квинси фыркнула:
— Уж вам ли не знать, что в те времена многие наделали глупостей и забыли о верности королю. Но благодаря Акту о забвении и возмещении ущерба никто сейчас не будет ворошить прошлое.
— Акт здесь не поможет, миледи.
Я достал письмо, найденное мною среди бумаг Томаса Ловетта.
— И в этом случае король не станет проявлять снисхождение, — прибавил я, развернул письмо и, стараясь скрыть волнение, продолжил: — Мадам, вторым палачом покойного короля был не Томас Ловетт. В тот день Ловетт занемог. Человеком, следившим, чтобы Брендон не дрогнул, и показавшим голову короля толпе, был Генри Олдерли. Я видел это сам, своими глазами, только не знал, кто прячется под маской. Вот почему во времена республики дела Генри Олдерли процветали. Кромвель оказывал ему покровительство.
Пепел и кровь.
От лица леди Квинси отлила вся кровь.
— У вас нет доказательств.
— Это письмо — достаточное доказательство. Оно написано рукой Кромвеля.
Тут половица скрипнула снова. Потом еще раз. Пламя свечей задрожало. Из-за ширмы вышел высокий мужчина.
Я упал на колени. Леди Квинси встала и присела в реверансе.
— Дайте мне письмо, — приказал король.
Его величество отошел в сторону, чтобы прочесть послание. Я застыл, будто каменное изваяние. Леди Квинси села на прежнее место. Время шло. Ноги у меня ныли от долгого стояния. Угли в камине рассыпались в пепел. Одна свеча оплыла, затем погасла. Сколько времени нужно, чтобы прочесть одно короткое письмо и обдумать его содержание?
Мне показалось, что король плачет. Но когда он наконец повернулся к нам, на его лице не было слез, а рокочущий голос звучал так же спокойно, как обычно.
— Марвуд, вы ведь были там, не правда ли? В толпе у Банкетного дома.
  
— Да, сэр.
— Какое впечатление на вас произвел мой отец? Как он себя вел?
— Ни один человек не смог бы держаться с бо́льшим достоинством, чем он, сэр. — Я вспомнил маленького человека с печальным лицом, в жилете и с ночным колпаком на голове. Вспомнил, каким невозмутимым он казался и как безукоризненно властвовал собой. — Ваш отец вел себя как подобает королю.