Марвуд и Ловетт. Компиляция (СИ)

Мангот перегнулся через борт повозки и сплюнул.
– Я-то лишнего не сболтну. Главное, чтобы вы с ней держали рот на замке. – В темноте раздался звук, напоминавший смех. – Ничего с ней не случится, племянник. Гости к нам заглядывают редко. Мои погорельцы любого нечестивца отпугнут.
Кэт шагнула вперед, и на нее упал свет лучины.
– Пять шиллингов, – произнесла она. – За неделю. Такие условия мне обещал ваш племянник.
  
– И отдельная комната, – прибавил Бреннан.
Мангот фыркнул:
– Про комнату ты не говорил. Тогда семь шиллингов.
Бреннан принялся возражать, но старик упорно стоял на своем. Конец спору положила Кэт, достав кошелек и отсчитав требуемую сумму.
– И вот еще что, – прибавил Мангот, когда девушка выкладывала монеты ему на ладонь. – Придется вам делить повозку с другим пассажиром.
– С кем? – уточнила Кэт.
– Его зовут Израил Хэлмор. Раньше был перчаточником. До Пожара держал лавку в Чипсайде, а теперь остался ни с чем.
Ферма Мангота находилась в нескольких милях от Лондона по направлению к Сент-Олбансу. Она стояла на окраине деревни под названием Вур-Грин.
Мангот сдержал обещание и выехал со двора таверны на рассвете. Всю ночь Кэт зябла, кутаясь в плащ и прижимаясь к мешкам с мукой. Ее трясло почти непрестанно, хотя виной тому был не один только холод. Израил Хэлмор прибыл под утро, разбудив забывшуюся тревожным сном Кэт. Второй пассажир оказался сильно нетрезв и почти сразу же уснул.
Кроме муки, телега была нагружена рулонами холстины, от которой сильно пахло рыбой, и мешками гвоздей. У Мангота был пропуск с подписью магистрата, разрешавший ему совершать поездки по воскресеньям. Оживленного движения на улицах не наблюдалось, и окраины Лондона быстро остались позади. Тут Хэлмор проснулся, потребовал остановить телегу и справил малую нужду под деревом. Затем он сел рядом с Манготом и взял у старика вожжи. При дневном свете Кэт разглядела его высокую тощую фигуру, крупные черты лица и копну седых кудрей. Из-за артрита пальцы Хэлмора опухли и искривились, – должно быть, болезнь вынудила его бросить перчаточное ремесло.
Кэт притворялась, будто дремлет, а двое мужчин тихо переговаривались. В голове у девушки так и роились мрачные мысли. Если только не случится чудо, она представления не имела, как ей вернуться к прежней жизни на Генриетта-стрит, не рискуя быть обнаруженной. Когда страсти улягутся, благоразумнее всего, пожалуй, будет сбежать за границу, в Голландию или даже в Америку – там нашли убежище многие друзья ее отца.
От размышлений Кэт отвлек вдруг ставший более громким голос Хэлмора:
– Ну как мне было отказаться? Епископ угощал элем всех без разбору.
Мангот стал что-то говорить, но Хэлмор перебил его:
– Кларендон – алчный плут, господин Мангот, вдобавок он заодно с папистами.
– Чтоб ему пусто было, – прибавил Мангот.
– Вот именно. Епископ, уж как может, трудится во славу Божью.
– Но вы подвергали себя опасности, – возразил Мангот. – Пусть даже ради благородного дела. Вас могли арестовать.
– Меня? Ну уж нет! Мы просто стояли перед Кларендон-хаус, орали и улюлюкали. Я, правда, швырнул пару камней, но к тому времени уже темнело, и никто не понял, что это я их кинул.
– А что за птица этот Епископ? – спросил Мангот. – Как его зовут по-настоящему?
– Не знаю. Но кошелек у него толстый, и на расходы он не скупится, а до остального мне дела нет. – Голос у Хэлмора был низкий, звучный, и его звуки разносились далеко, даже когда он говорил тихо. Такой голос хорошо иметь проповеднику. – Кроме эля, он раздал нам всем по полкроны. Знаете, что про него говорят? Ходят слухи, что он человек герцога Бекингема. Тогда понятно, откуда такие деньги и почему Епископ уверял, что ареста нам можно не бояться. Герцог нас из любой передряги вытащит. Уж кто-кто, а он всегда был другом народа и злейшим врагом папистов. А Кларендон получил по заслугам, чума его забери! И вот что я вам скажу: это еще цветочки, Епископ для него приготовил кое-что похлеще.
Мангот покосился на Хэлмора:
– И что же?
Тот пожал плечами:
– Наверняка не скажу. Знаю только, что ударить они собираются по самому больному месту.
  
Глава 8
 
Церковь Святого Олафа находилась на южной стороне Харт-стрит, неподалеку от раскинувшихся зданий Военно-морского ведомства. Воскресным утром я ждал возле церкви в наемном экипаже. День выдался погожий, и я откинул кожаную шторку, чтобы одновременно и греться в лучах солнца, и следить за дверьми.
Когда прихожане начали расходиться, я заметил несколько знакомых лиц – в основном чиновников из Военно-морского ведомства или из Тауэра. Я высадился из экипажа и стал высматривать леди Квинси. Народу на проповедь пришло много, и ее светлость появилась на крыльце одной из последних. Вуаль скрывала ее лицо, по одну сторону от леди Квинси шла горничная, по другую – мальчик-паж. Горничная была чопорной женщиной, старавшейся не смотреть в мою сторону.
Я поклонился ее светлости, та кивнула мне и села в карету лицом к лошадям. Паж вскарабкался следом за госпожой, и леди Квинси усадила его рядом. Несмотря на теплую погоду, мальчик был одет в тот же толстый плащ с высоким воротником, в котором я видел его в пятницу. Я думал, что горничная тоже сядет в экипаж, но она зашагала прочь в направлении Марк-лейн.
– Куда вас отвезти, мадам? – спросил я.
– Велите кучеру, чтобы ехал на Бишопсгейт-стрит, это за стеной. Там скажу, куда ехать дальше.
Отдав распоряжения извозчику, я занял свое место в экипаже. Сжавшись в комок, мальчик сидел подле леди Квинси. Я расположился напротив, однако машинально повернул голову чуть влево, чтобы скрыть повреждения на левой стороне моего лица. Леди Квинси подняла вуаль, и мне в первый раз представилась возможность рассмотреть ее как следует. Печаль, острая, будто физическая боль, поразила меня в самое сердце.
Передо мною сидела та, ради кого я сегодня утром облачился в свой лучший наряд и распорядился, чтобы мой парик завили заново. Оливия, леди Квинси – леди из общества, на несколько лет старше меня, с красивыми темными глазами, мелодичным голосом и пышной фигурой, которую не смогло скрыть даже строгое платье. Но леди Квинси во плоти сильно отличалась от образа, регулярно являвшегося мне в грезах на протяжении почти что года. «Эта дама отнюдь не дурна, – сказал я себе, – однако в Уайтхолле я каждый день встречал с десяток ей подобных, и многие были гораздо красивее».
Экипаж подпрыгивал на булыжной мостовой, и леди Квинси поморщилась.
– Опустите шторку, – приказала она.
Я подчинился, и в карете воцарился полумрак, хотя на улице было светло.
– Я исполнил вашу просьбу, мадам. Я передал ваше предупреждение известной нам обоим юной леди. Однако эта особа не горит желанием бежать от кузена.
– Она всегда отличалась упрямством.
Я хотел рассказать леди Квинси о помолвке Кэт, но промолчал. Это не мой секрет – так же как и то, что Эдвард ее изнасиловал.
– Где она? Надеюсь, моя племянница в безопасности?
– Не знаю, – ответил я.
– С ее стороны будет непростительной глупостью оставаться на прежнем месте. Кузен не оставит ее в покое. Эдвард лелеет обиды, будто любимых детей.
Минуту-другую мы молча ехали по шумным улицам и слушали, как стучат колеса, а извозчик осыпает ругательствами всех, кто преграждает нам путь.
– Куда мы направляемся? – поинтересовался я.
Леди Квинси подняла глаза:
– К господину Найту, королевскому хирургу.
Я пронзил ее взглядом.
– К господину Джону Найту? Главному хирургу?
  
– Вы его знаете?
– Да, я о нем наслышан.
Его величество выделял Найта среди прочих медиков: свою преданность он доказал и во время гражданской войны, и после нее, когда королевский двор отправился в изгнание. В прошлом году Найт вел с господином Уильямсоном оживленную переписку, касавшуюся состояния здоровья моряков во флоте. С тех пор мне и запомнилась эта фамилия. Но воскресное утро – странное время для посещения лекаря или хирурга, особенно такого выдающегося, как господин Найт. Вот и еще одно указание на то, что в деле чувствуется рука монарха.