Чайная «Лунный серп»

Впрочем, если бы Энн на секунду дольше вдыхала аромат воска и ромашки или прислушалась бы к непрерывной болтовне, заполонившей комнату, она заметила бы, что необычное ощущение – чувство, будто по ее спине стучат пальчики, – никуда не пропало и предупреждало ее: на пороге ее собственной судьбы затаилось нечто, ждущее своего часа.
 
Глава вторая
   
Якорь
 
Символизирует покой, стабильность и безопасную гавань
 
Как и всегда, убедить дам покинуть чайную к моменту закрытия оказалось почти невозможно. Многие из них только-только устроились поудобнее, дав отдых уставшим ногам, а долгоиграющий вкус медового торта Вайолет был настолько хорош, что они спрашивали сначала вторую, а потом и третью порцию. Не помогало и то, что на улицах Чикаго по-прежнему царила весенняя прохлада, которая и не думала проходить до самого лета. В «Лунном серпе» было тепло от множества клиенток, устроившихся там после ужина, и сама мысль о том, чтобы открыть входную дверь, кутаясь в шаль и воротник пальто, была практически невыносима.
Но уйти им было необходимо, и Энн твердо решила, что гостьи сделают это вовремя, чтобы сестры могли закрыть магазин и приготовиться к следующему дню.
Когда с вешалок у двери исчезла пестрая кипа пальто, дом тяжело вздохнул и потянулся, умудрившись удлинить каштановые деревянные панели и стены цвета шалфея, не сбросив при этом ни единой из великого множества картин.
Энн и самой захотелось поддаться искушению и расслабиться в парадной гостиной, где огонь лизал каминную решетку, а воздух наполнился запахом ванили и лаванды – такие же ароматы исходили из только что открытой банки с чаем. Дом, который жадно впитывал все: и довольное щебетание, и счастливую болтовню, – эхом отражавшееся от его стен на протяжении дня, мурлыкал от удовольствия, радуясь хорошо выполненной работе. Энн чувствовала, как половицы вибрируют под подошвами ее ботинок от того, как дом заливает комнату собственной магией, той, что манит отбросить все заботы, ожидающие по ту сторону его дверей, и задержаться в святилище шелка и шафрана.
Задумавшись, каково было бы опуститься в одно из потертых бархатных кресел, полукругом расставленных у камина, и действительно задержаться там, Энн уже было сделала шаг в сторону манящего огня, но мерное тиканье ее часов напомнило о том, что лучшим из мечтаний требуется толика практичности, чтобы воплотиться в жизнь. Так что она улыбнулась и вернулась к заботам, оставшимся после плодотворного дня.
Хотя Куигли поначалу беспокоились о том, как люди отреагируют, когда, завернув за угол Стейт-стрит, обнаружат магазин, где предсказывают судьбу, к их огромному удивлению, чикагские дамы толпами стекались в «Лунный серп». Им лишь потребовалось, чтобы кучка клиенток из высшего общества заглянула к ним в день открытия, и с тех пор главная гостиная была набита битком.
Дело дошло до того, что сестрам пришлось бронировать столики за недели вперед, чтобы посетительницам не нужно было дожидаться своей очереди на улице.
Энн, разумеется, была более чем довольна невероятной удачей, но горы пустых чашек и испачканные льняные салфетки в конце дня служили зримым напоминанием о том, сколько труда стоило поддерживать семейное дело. К тому моменту, как сестры запирали лавку на ночь, их голоса становились хриплыми от бесконечного толкования знаков, скрытых в чайных листьях, а ноги ныли от боли, будто они прошли за один раз всю Мичиган-авеню.
Когда прозвенел колокольчик на входной двери, возвестив об уходе последней посетительницы, Беатрикс упорхнула в заднюю комнату, где с головой погрузилась в письма и счета, благодаря которым «Лунный серп» продолжал существовать. Потом ушла и Вайолет, которая заперлась на кухне, чтобы проверить тесто, которому предстояло отдыхать до следующего утра, а затем скрутиться и свиться в булочки и десерты. А это значило, что Энн придется убрать со столов и загрузить посуду на подносы, которые она отвезет на кухню и предоставит дому ее помыть. Открыв магазин, сестры пытались мыть все самостоятельно, но после этого, по мнению дома, оставалось слишком много отбитых ручек и сколотых краев, и с тех пор он отказывал им даже в праве налить мыльной воды в раковину.
Пока Энн собирала с белых скатертей блюдца и чайные ложки, она обнаружила, что вновь вглядывается в чашки и читает оставшиеся на дне знаки. Было в этом нечто утешительное – находить якорь или клевер там, где другие видели лишь хаос. И когда Энн не торопясь сплетала воедино надежды и страхи своих клиенток, она чувствовала, как ее учащенное дыхание замедляется, а напряжение, которое обычно сжимало грудь, отпускает.
Эта вечерняя традиция напоминала ей о тех временах, когда она помогала отцу собирать обрывки шерсти и твида, слетевшие на пол, пока он закладывал складки на пиджаках своих клиентов и подшивал им брюки. А нежный звон, с которым фарфоровые чашки бились друг о дружку, когда она толкала деревянную тележку на кухню, вызывал воспоминания об уроках чтения по чайной гуще, которые их мать давала им за кухонным столом каждый вечер, когда после ужина была вымыта вся посуда.
Эти маленькие радости возвращали Энн в те дни, когда дом оглашался смехом еще двух людей, и она наслаждалась ими так долго, как только могла, пока дрожь в половицах не заставляла ее ускорить шаг.
– Вайолет? – позвала Энн, подкатывая деревянную тележку к кухонным дверям. Иногда ее сестра так глубоко погружалась в собственные мысли, что, когда Энн привозила посуду на кухню и начинала говорить без предупреждения, Вайолет роняла все, что держала в руках.
Не получив ответа, девушка заглянула в кухню и обнаружила там Вайолет, стоящую на пороге задней двери, ведущей в уютный сад, – его по логике не должно было там быть. Чтобы задобрить дом, только заехав сюда, их мать позволила ему вырастить настоящий оазис с цветами, лозами и травами, игнорируя тот факт, что небольшой задний дворик четырехкратно увеличился в размерах и всегда был, несмотря на сезон, переполнен черноглазыми сюзаннами, розами, лавандой и всем, что только приходилось дому по душе. В данный момент пионы, заполонившие все вазы в гостиной, множились с такой скоростью, что соседи начинали интересоваться, откуда исходит сладкий цветочный аромат, пропитавший воздух во всем квартале. Благоухание просачивалось в кухню и смешивалось с запахом мыла и булочек с корицей, оставленных подниматься при свете свечей, погружая помещение в особую атмосферу, искушавшую Энн расслабить зажатые плечи и насладиться чашечкой ромашкового чая.
– Готова подниматься? – спросила Энн сестру.
Хотя говорила она чуть громче шепота, Вайолет все равно вздрогнула, повернув к ней голову так быстро, что Энн забеспокоилась – еще чуть-чуть, и она ударилась бы виском о дверной косяк. Вайолет часто бывала такой – затерявшейся в собственных грезах, – и не желала возвращаться к реальности.
– Конечно, – подала голос Вайолет, сдувая подпаленную челку и закрывая дверь в сад. – Я припасла нам немного медового торта и заварила чай.
– Чудесно. – Энн вздохнула с облегчением, предвкушая, как, закинув ноги на пуф, откусит теплый торт и сделает первый глоток обжигающе горячего чая. – Пойду позову Би.
Вайолет кивнула, пытаясь сконцентрироваться на текущих делах и позволив сестре вновь стать компасом, направлявшим ее беспокойные мысли в нужную сторону, как она делала всегда.
  
Выйдя в холл и завернув за угол к небольшому кабинету под лестницей, Энн увидела Беатрикс, сгорбившуюся над аккуратными стопками квитанций и списками дел. Даже с порога она могла разглядеть, что руки сестры покрыты чернильными пятнами, которые, казалось, никогда до конца не отмывались.
– Би!.. – окликнула ее Энн, осторожно постучавшись в дверной косяк.
Голова сестры медленно поднялась, и у нее ушло несколько секунд, чтобы оторваться от стола, будто ее тело было физически привязано к поверхности из полированного дуба.