Маленькая красная смерть (ЛП)

— Глупости, заходи. — Сью открыла дверь шире. — Чем ты занимаешься?
— Я старший инспектор полиции Гэмпшира и острова Уайт. В участке Линдхерста.
Улыбка Сью немного померкла.
— Понятно. Что ж… — Она взяла себя в руки. — Что ж, ты делаешь важную работу. Самую важную. — Она развернулась и пошла по коридору. — Колм будет так рад тебя видеть. Он скоро вернется — собирает остатки ежевики.
  
Сад Эллисон — Лайла всегда будет называть его так, хотя он всегда был гордостью и радостью её отца Колма — был длинным и просторным, упирающимся в густой лес. Они играли там все летние каникулы. Читали под плакучей ивой. Наблюдали, как дикие пони за забором пытаются дотянуться до яблонь. Однажды пони даже проломила ограду, чтобы добраться до особенно сочного плода.
Лайла села в кресло у эркера, которое всегда было «её», когда они с Эллисон оккупировали гостиную. Она чувствовала его каркас и собственный скелет. Время износило их обоих. Вид из кресла, однако, был прежним: бронзовое распятие на стене; телевизор в углу (теперь большой и плоский вместо ящика); выцветшие декоративные подушки на диване. Даже фотографии в рамках на каминной полке остались те же. Эллисон в шесть лет, в семь, восемь, девять; то беззубая, то с неудачной челкой; глаза всегда искрятся на школьных фото начала года. На конфирмации с отцом Майклом; у рождественской елки с подарками в руках. А затем выцветшие снимки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать лет — застенчивый подросток с избытком подводки для глаз, неловко стоящий рядом с родственниками; рука краснолицего дяди на её плече; Эллисон смотрит мимо камеры, погруженная в свои мысли. Может быть, она уже знала, что последует за этим. Всё застыло на пятнадцати годах. Ни выпускных, ни дней рождения, ни годовщин, ни свадебных фото.
Сью впорхнула в комнату с тем самым подносом, который она выносила им в сад или поднимала в спальню Эллисон. Иногда с сэндвичами и чипсами, но всегда с песочным печеньем по собственному рецепту. Печенье было и сегодня, вместе с кружкой чая.
— Я заварила покрепче, надеюсь, так сойдет.
Первый же кусочек маслянистого печенья вызвал «прустовское» покалывание — воспоминание о еде на улице в один из знойных дней. Мысль оборвалась вопросом: «Какого черта такое «прустовское»?»
Колм вошел, когда она доедала, его одежда была в земле.
— Лайла. Неужели это ты? — Он стоял посреди комнаты, ломая руки. — Я не поверил Сью, когда она сказала. Я подумал, что Эллисон… — Он замолчал, захлестнутый эмоциями. Его блестящие от слез глаза моргнули, словно делая снимок, которому не суждено стоять на камине. — Что ж. Вот и ты. Совсем взрослая.
Лайла встала, пытаясь подавить искрящееся чувство вины выжившего и то знание, которое она несла в себе.
— Рада снова видеть вас, мистер Уолш.
Наступила тишина, которая росла, пока они стояли друг напротив друга в неловком оцепенении. Взгляд Лайлы упал на боковой столик и фотографию маленькой Эллисон, улыбающейся в форме скаута-«брауни».
Сью проследила за её взглядом.
— Это был день, когда она получила значок коллекционера, — сказала она, подходя к столу и показывая фото Лайле.
— Я помню, — ответила Лайла. — Мы обе были в отряде «Пикси» — Эллисон была командиром, а я её заместителем. Для значка коллекционера я принесла свои коробки с комиксами, а Эллисон — альбомы с открытками и коробки из-под яиц, которые она открывала с благоговением, показывая фарфоровых поросят в каждой ячейке.
Они всегда получали значки одновременно. Возможно, потому что так было удобнее для сюжета писательницы. Всё, что Лайла считала своей жизнью, не только не происходило, но происходило по чьему-то чужому замыслу.
— Эллисон лучше справлялась со значками. Она всегда делала больше, чем нужно. — Буквально, когда они получали значок туриста. Временами это раздражало Лайлу — вечно быть второй. Она понятия не имела, почему Эллисон дружит с ней. Просто была благодарна за это.
Теперь она не знала, чувствовала ли Эллисон хоть что-то, и это раздирало её, как ненужную бумагу. Эллисон была создана лишь для того, чтобы дать Лайле мотивацию. И это сработало. Даже сейчас Лайле нужно было знать, где Эллисон. Что с ней случилось.
Я не могу потерять нить. Я здесь, чтобы найти опору.
Лайла уставилась в пустоту, перебирая старые воспоминания.
— Однажды, когда мы были в гайдах, — сказала она, — Эллисон уговорила местную писательницу прочитать наши рассказы для значка литератора.
Она помнила всё: как они с Эллисон в унисон постучали в дверь коттеджа в Брокенхерсте. Долговязая блондинка в косынке в горошек с младенцем в слинге на груди впустила их в дом, пахнущий благовониями и кофе.
— Заходите, — сказала писательница, целуя ребенка в макушку. — У нас есть около часа, пока этот карапуз не проснулся. Поговорим об историях.
Эллисон смотрела на писательницу — чье имя Лайла сейчас не могла вспомнить — с таким благоговением, что Лайлу пронзила ревность. Она сосредоточилась на том, как её пугал пульсирующий родничок младенца. Голова снаружи не должна быть такой мягкой и уязвимой; для этого существуют внутренности.
— Я и не знала, что ты тоже там была. Автор сказала Эллисон, что у неё есть потенциал писателя. — Сью поджала губы так, что их не стало видно. Её щеки дрожали от сдерживаемых чувств. — После этого она всё время что-то писала в тех тетрадках. Кто знает, кем бы она могла стать, если бы её у нас не отняли.
Лайла не знала, что Эллисон проводила столько времени за письмом, когда они были не вместе. Чего еще она не знала?
— У вас сохранились те тетрадки?
Сью нахмурилась.
— Мы бы ни за что их не выбросили. — Ну еще бы. — Они на чердаке, кажется. А почему ты спрашиваешь?
— Я бы очень хотела их прочитать. — Лайле не удалось скрыть дрожь в голосе.
— Это личный визит? — Тон Сью изменился. — Или по делам полиции?
Колм, чье лицо за годы в саду стало коричневым, как желудь, нахмурился, переводя взгляд с Лайлы на жену.
Сью что-то прочитала по лицу Лайлы.
— Это из-за Гримма-Потрошителя, верно? — Она то сжимала, то разжимала пальцы. — Я всё гадала, есть ли тут связь. — Она полуиздевательски усмехнулась. — Часть меня надеялась, что кто-то придет с новостями об Эллисон, и в то же время — прости, это ужасно, но я не стану тебе лгать, Лайла — часть меня надеялась, что никто не придет.
— Сью, любовь моя. — Колм положил натруженную ладонь на плечо жены. — Не надо об этом. Лайла — подруга Эллисон. Уверен, она просто зашла поздороваться.
— Я не хочу, чтобы сюда опять приходили полицейские со своими сочувствующими лицами, — ответила Сью, и её голос надломился от муки. — Это всегда плохие новости.
— Но мы хотим новостей, дорогая. Нам нужно поставить точку. — Колм произнес «поставить точку» медленно, словно это было слово, которое он слышал по телевизору, но не понимал смысла. — Нам нужно двигаться дальше.
Лицо Сью опустело.
— Двигаться дальше, Колм? Конечно, давай двигаться. — Пропитанные сарказмом, её слова были горькими, как недельная заварка. — Это невозможно. Мы застряли в этом тупике, где у нас была настоящая пятнадцатилетняя девочка, которая была всей нашей жизнью, а потом она просто исчезла. Наши руки не могут её обнять, но сердца — обнимают. Мое сердце так полно Эллисон, что в нем нет места ни для чего другого. Однажды оно не выдержит и остановится. Может, это и есть та «точка», которой ты хочешь.
Колм закрыл лицо руками. Он был почти лысым, лишь несколько седых волосков остались, как последние парашютики одуванчика.
— Пожалуйста, милая. Только не снова. Не при Лайле.
  
— А почему нет? С кем еще нам говорить? Никто из соседей никогда не упоминает Эллисон, Лайла. И родственники тоже. Даже мои брат и невестка — ты их когда-нибудь видела? — Сью подошла к камину и вернулась с фотографией в рамке. На ней Эллисон стояла между тетей и дядей, с застывшей улыбкой, скрестив руки на груди, чуть сильнее прислонившись к тете.