Стихотворения. Проза

 куда гонимые тоской,
 на голос строгий Иоанна
 текли мы[115] жадною толпой.
 Он приходил к нам с гор Ливана;
 был бледен — лик его худой;
 горел как солнце из тумана
 святых очей огонь сухой.
 Он нас крестил водою чистой
 и вел стезею каменистой
 к смиренью, к подвигам святым!
 не пил вина он и сикера,[116]
 и крепла дерзостная вера
 при нем — в Грядущего за ним...
    1902
 ИСКУШЕНЬЕ[117] 
 Сквозь непроглядные туманы
 лежал мне в горы тесный путь.
 Болели ног усталых раны,
 но сладко вера жгла мне грудь.
 Я к звездам шел на свет лучистый,
 блуждал и падал, шел опять,
 и день и ночь огонь их чистый
 не уставал душе сиять.
 Но вот у бездны путь суровый:
 он выше к звездам не ведет,
 и дух иной во власти новой
 передо мной с земли встает.
 И беспредельно сладострастно
 рисует пылкая мечта,
 как упоительна прекрасна —
 его земная нагота!
 До звезд — ни крыльев, ни дороги,
 а с утомительных вершин
 пути так близки, так отлоги
 к манящим призракам долин...
    1901
 Я — ЧЕЛОВЕК[118] 
 Я — человек, работник Божий,
 с утра до вечера тружусь;
 “спаси нам, Боже, от бездожий
 родную ниву!” так молюсь.
 Я — человек, земле я предан.
 Я — сам земля, от плоти — плоть,
 но мною пот лица изведан,
 и все отпустит мне Господь.
 Я — человек, любви покорен,
 в отдохновенья друг страстей.
 С людьми я злобен и притворен,
 но мать люблю моих детей.
 Я — человек, страшусь могилы,
 не за себя, за свой побег,
 родные дети — сердцу милы;
 продли для них мне, Боже, век!
 Я — человек, я здесь прохожий,
 не мной отмерен мне урок,
 но верный вечной воле Божьей
 
 от мыслей выспренних далек.
 И так молюсь: “Дай и в морщинах
 мне, Боже, сеять, жать, пахать,
 любить без мысли мир в долинах
 и землю потом прославлять!”
    1904
 САДЫ[119] 
 Мне снятся поля благочестивых,
 сады, ликующие красками цветов.
 Нет лиц в садах, суровых, злых и некрасивых,
 нет слез, тоски и неспокойных снов.
 Резвятся дети, их весел смех беспечный.
 Сплетают с девушками юноши венки,
 несутся в пляску, — пляски бесконечны.
 Как лани юные все быстры, гибки и легки.
 Проходят женщины, как сладостные тени,
 их ласков голос, как неба синь, их взгляд,
 в молитве благостной сгибаются колени,
 покорно все, как овцы к пастырю, спешат.
 Отец их пастырь — святой и величавый;
 как снег руно Его кудрей.
 Не надо жертв Ему, не надо славы:
 Он сам — дитя безумное среди детей.
    1904
 ПОЛДЕНЬ[120] 
 Синее, синее небо. Томящая даль!
 Ни тучки в небесной пустыне.
 Спит все земное, не спит лишь о прошлом печаль,
 да лист на дрожащей осине.[121]
 Тайны тягучие тихо подкрались:
 спутан узор.
 Тени застыли:
 о смерти и вечности их разговор.
 Мертвая, мертвая тишь! Нас томит этот зной!
 Безжалостно солнце в лазури.
 Боже, как грозен и мертвенен моря покой!
 Мы страждем, томимся без бури!
 Тени и тайны все те же и та же все тишь,
 быть иль не быть? —
 Чайка взлетела и вздрогнул камыш...
 тайн оборвалася нить...
    1902
 ИВАНУШКА[122] 
 Пчелки, пчелки мои золотистые,
 я — ваш кроткий, тоскующий брат.
 С вами цветики в поле душистые,
 не со мной, не со мной, говорят.