Вкус серебра (ЛП)

Даже думая так, я понимал жестокость этого желания. Мелора спасла её, когда я не смог. Подарила ей четырнадцать лет жизни — пусть и половинной, пусть построенной на забвении. Я должен был быть благодарен.
Но не был.
Звук прокатился по саду — не совсем голос и не совсем музыка, нечто между. Само пространство звало меня, призывая к сердцу этого угасающего мира. Я последовал за тягой, двигаясь по тропам, которые вновь формировались под ногами, мимо зеркальных водоёмов, показывающих не образы, а чувства, обретшие форму. Её растерянность — вихрь серебра и фиолетового. Её страх — острый, кристаллический. Её узнавание меня — тёплое, как летний звёздный свет.
  
Сердцем сада был собор зеркал. Каждое отражало иной момент нашего общего прошлого. Но в центре стояло то самое — Последнее Зеркало, единственное, что не разбилось, не поблекло, не перестало верить в её возвращение.
Оно было огромным — от пола сада до бесконечного неба над ним. Рама вырезана из застывшего звёздного света, оплетена нитями судьбы, смысл которых я пытался понять всю жизнь. Здесь мы проводили ритуал. Здесь она пыталась вытянуть меня наружу. Здесь всё пошло не так.
Я прижал ладонь к его поверхности — и оно показало то, чего я меньше всего хотел видеть.
Ауреа — совсем юная, её сила на пике — стояла в круге серебряного огня, пока её брат Ваэн удерживал заклинание с моей стороны стекла. Она произносила слова, старше языка; её голос звучал в унисон с самим собой сквозь измерения. Завесы между мирами истончались — тоньше, ещё тоньше — и начинали рваться.
Я видел, как мой юный образ тянется сквозь зеркало, рука почти касается её. Ещё одно мгновение, ещё один вдох — и я был бы свободен. Реален. По-настоящему её, а не только во снах.
И тогда грянул Раскол.
Не из-за нашего ритуала — мы были осторожны, безумно осторожны. Его принесли силы Короны, систематически разрывающие каждую связь между мирами. В своей жестокости время совпало идеально. Наш ритуал, призванный открыть одну дверь, оказался пойман в яростном захлопывании всех дверей.
Ваэн закричал, когда сила обернулась вспять, хлынув через него, как расплавленное серебро. Его тело не могло удержать её — не предназначалось для такого потока. Он растворился в свете. В ничто. В воспоминание, которое преследовало бы нас обоих — если бы Ауреа могла его помнить.
Она пыталась удержаться. Пыталась завершить ритуал, даже когда её брат умирал, даже когда миры рвались вокруг нас. Но она была всего лишь девочкой — какой бы сильной ни была — и не могла противостоять объединённой воле магов Короны.
Отдача выбросила её из круга. Я видел, как она тяжело ударилась о землю, как серебряная кровь потекла из глаз, из носа, изо рта. Видел, как она ползёт к зеркалу, ко мне, моё имя на её губах, даже когда сознание покидает её.
Потом — тьма. Провал в памяти там, где само зеркало едва не раскололось.
Когда видение вернулось, её уже не было. Ритуальный круг почернел от ожога. Окружавшие его зеркала были разбиты или треснули до основания. А я оказался заперт ещё глубже — провалившийся ритуал переплёл мою сущность с её настолько тесно, что без её присутствия я не мог даже удерживать плотную форму.
Я убрал руку от зеркала, не желая видеть больше. Но воспоминание осталось: её кровь на земле, её голос, зовущий моё имя, тяжесть нашего провала, давящая на нас обоих.
— Она вспоминает.
Голос раздался за моей спиной. Я не обернулся. Я знал, кто это. И что это.
— Недостаточно быстро, — сказал я.
— Память — не река, которую можно ускорить. — Существо в облике моей матери подошло и встало рядом. Она была мертва дольше, чем Ауреа жила, но здесь, в пространстве между зеркалами, смерть подлежала пересмотру. — Если давить слишком сильно, она разобьётся. Ты это знаешь.
— Я знаю ожидание. — Слова прозвучали горько. — Я знаю наблюдение. Я знаю, как звать через каждое отражение в её мире и встречать только тишину.
— Теперь тишина ломается. — Она… оно… изучало Последнее Зеркало глазами, отражающими слишком многое. — Но готов ли ты к тому, кем она станет, когда вспомнит всё? Девочка, которую ты знал, исчезла. Женщина, которой она стала —
— Всё ещё моя.
Это заявление повисло в воздухе, как лезвие. Собственническое. Абсолютное. Истинное так, что выходило за пределы физической реальности.
Образ моей матери улыбнулся — выражением, которое не совсем подходило заимствованному лицу.
— Раскол изменил не только миры, сын. Он изменил саму природу уз. То, что было у вас прежде — невинное, чистое, детская игра в любовь… Теперь так существовать не может. Если она полностью вспомнит, если примет то, кем вы являетесь друг для друга, связь изменит вас обоих.
— Я знаю.
— Знаешь ли? — Существо, носящее лицо моей матери, остановилось рядом. — В её отсутствие ты стал темнее. Облик змея — уже не просто форма, это сущность. Ты стал тем чудовищем, которым тебя рисовала Корона, существом, которым родители пугают детей, чтобы те не смотрели в зеркала. А она… — Оно замолчало, подбирая слова. — Она была человеком четырнадцать лет. Настоящим человеком. Сила в её крови может проснуться, но девочка, которая умела ею владеть, исчезла.
Я вспомнил Аурею в саду — её растерянность, страх, то, как она отстранилась, хотя тело узнавало меня. Да, она изменилась. Повзрослела. Отмечена потерей, которую не могла до конца вспомнить. Но под всем этим она всё ещё была — по сути, навсегда — моей.
— Тогда мы узнаем друг друга заново.
— А если она выберет иначе? Если женщина, которой она стала, не захочет той связи, которую создала девочка, какой была?
Вопрос должен был ранить. Вместо этого он заставил меня рассмеяться — звук, похожий на треск стекла, на гибель звёзд.
— Она уже произнесла моё имя. Уже потянулась ко мне через зеркало Вальтьера. В её крови течёт серебро, её сны приводят её сюда, и каждое отражение в её мире поёт, когда она проходит мимо. Выбор был сделан до того, как мы вообще появились. Мы просто начинаем его вспоминать.
Ложная мать смотрела на меня с сочувствием, которого было слишком много для её чужого лица.
— Судьба и выбор — не одно и то же, Сильвир. Даже пророчества можно отвергнуть.
— Не это. — Я повернулся к ней лицом, позволяя увидеть звёзды в моих глазах, силу, едва удерживаемую, созревшую за четырнадцать лет одиночества во что-то мощное и опасное. — Она пообещала освободить меня. Поклялась на древнем языке — кровью, серебром и звёздным светом в свидетели. Такие клятвы не рушатся. Они просто ждут.
— И когда она освободит тебя? Что тогда? — спросило существо. — Ты будешь ходить в её мире кем? Человеком? Чудовищем? Чем-то между?
Я подумал о мире Ауреи — о том, за которым наблюдал через бесчисленные зеркала. О её аптекарской лавке с тщательно подобранными травами и скрытыми истинами. Об улицах, по которым она шла с нарочитой обыденностью. О жизни, которую построила на могиле собственных воспоминаний.
— Я буду ходить в её мире тем, кем ей нужно, чтобы я был.
— Даже если ей нужно, чтобы ты остался здесь? Отдельно? В безопасности, в мире снов и отражений?
Сад содрогнулся от самой мысли. По кристаллической земле побежали трещины. Края роз почернели, лепестки осыпались, как пепел.
— Она не захочет. — Но даже произнося это, я почувствовал сомнение. Та Ауреа, которую я знал, никогда бы не попросила об этом. Но эта Ауреа — сформированная четырнадцатью годами осторожных страхов Мелоры…
Существо в облике моей матери начало исчезать — его задача была выполнена.
— Связь между вами крепнет с каждым взаимодействием, каждым сном, каждым возвращённым воспоминанием. Скоро ей придётся выбрать. Завершить то, что вы начали тринадцать лет назад, или разорвать связь окончательно. Срединного пути больше нет.
  
— Я знаю.
— Тогда готовься. В следующий раз, когда она увидит себя здесь во сне, она будет сильнее. Ближе к самой себе. Опаснее. — Последние слова прозвучали отовсюду и ниоткуда, пока ложная мать полностью растворялась. — Люби её достаточно, чтобы позволить ей выбрать. Даже если она выберет не тебя.