Вкус серебра (ЛП)

— Я знаю. — Его лоб коснулся моего, и внезапно я почувствовала его воспоминания тоже: как он видел, как я рухнула после неудачного ритуала; как меня уносили; как он звал моё имя в зеркала, которые больше никогда не показывали моего лица. — Я знаю, что ты не выбирала. Но знание не делает тишину менее болезненной.
Сад продолжал разрушаться вокруг нас. Лепестки падали, как снег, каждый шептал тайны на языках, которые я почти понимала. Зеркала, висящие в пустоте, начали трескаться; их поверхности показывали не отражения, а возможности — что могло бы быть, если бы ритуал удался, если бы я не забыла, если бы мир был добр к детям, любившим через невозможные границы.
  
— Сад умирает.
— Нет. — Его руки крепче обвили меня, удерживая, пока реальность вокруг менялась и перетекала. — Он меняется. Он не может существовать без тебя, но не знает, какую форму принять теперь, когда ты здесь — и не здесь, помнишь — и не помнишь.
— Я хочу помнить. — Признание обожгло горло. — Но мне страшно того, что я найду.
— Ты найдёшь меня. — Его губы коснулись моего лба — не совсем поцелуй, скорее благословение или проклятие. — Ты найдёшь нас. И найдёшь цену, которую мы оба заплатили за любовь через миры, которым никогда не следовало соприкасаться.
Серебряный свет, сочащийся из расколотых роз, начал собираться у наших ног, поднимаясь, как дождь наоборот. Каждая капля, коснувшаяся моей кожи, оставляла след — невидимый, но ощутимый, добавляя тяжесть костям, которая последует за мной в явь.
— Твоё имя. — Я отстранилась настолько, чтобы видеть его лицо, чтобы наблюдать, как звёзды вращаются в его тёмных глазах. — Сильвир. Но это ведь не всё, верно?
— Имена здесь обладают силой. Произнося их, ты меняешь реальность.
— Всё равно скажи.
Он улыбнулся — и на мгновение стал точной копией мальчика из моего воспоминания: юный, нетерпеливый, ещё не отягощённый веками одиночества.
— Сильвир Эшенхарт Найтвивер, Князь Забытого Предела, Страж Последнего Зеркала, Хранитель Заброшенных Отражений.
Каждый титул прокатился по саду, заставляя трещины реальности затягиваться, а текущий свет менять направление. Сад откликнулся на его истинное имя, становясь плотнее, реальнее, словно сама его сущность давала этому месту право существовать.
— А ты? — Его рука снова коснулась моего лица, большой палец провёл по линии челюсти. — Помнишь своё истинное имя?
Я открыла рот, чтобы сказать, что не помню, не могу… но вместо этого сорвалось:
— Ауреа —
Слово повисло незавершённым. Было ещё. Я чувствовала это — оно давило изнутри, как птицы в клетке за зубами.
— Ауреа Мирен —
И всё равно не полностью. Сад задержал дыхание, ожидая.
Его губы коснулись моего уха.
— Имена, произнесённые в этом саду, становятся истиной. Будь осторожна с тем, что называешь.
Но осторожность никогда не была моей природой. Серебряные узоры на руках вспыхнули, как звёзды, и где-то глубоко в груди что-то раскрылось — дверь, о существовании которой я не знала, распахнулась.
— Моё имя — Ауреа Мирен —
Сад начал растворяться. Не трескаться — исчезать, становиться прозрачным, как утренний туман под солнцем. Сквозь него я увидела другое место: свою комнату в аптекарской лавке, своё тело на кровати, серебряные лепестки падают из ниоткуда и укрывают меня, как снег.
— Нет. — Я вцепилась в его руки, пытаясь удержаться в сне. — Ещё нет. Мне нужно столько —
— Это только начало. — Он тоже тускнел, становился прозрачным, хотя его глаза оставались плотной чернотой со звёздами внутри. — С каждым сном ты всё ближе к воспоминанию. Каждый сон возвращает тебя домой.
— В сад?
— Ко мне.
Это признание должно было звучать собственнически. Вместо этого оно прозвучало потерянно — как молитва того, кто разучился надеяться, но всё ещё не может перестать пытаться.
Меня тянуло назад, вверх, сквозь слои сознания, словно я плыла через мёд, сделанный из света. Последним осязаемым было его рука в моей, большой палец всё ещё чертил бесконечные круги на ладони.
— Твоё имя, — позвал он, когда я поднималась к пробуждению. — Вспомни своё истинное имя.
Сад схлопнулся в одну точку света, затем вспыхнул наружу — вспышкой со вкусом серебра и печали. Я проснулась с резким вдохом в своей постели, выгнувшись, с руками, хватающими воздух, который секунду назад держал его.
Рассвет прокрадывался в окно, окрашивая всё в серо-розовые тона. Моё дыхание клубилось в холодном воздухе, но я почти не замечала — потому что кровать, пол, каждая поверхность моей маленькой комнаты были покрыты серебряными лепестками, которых не должно существовать.
Они уже начинали исчезать, становиться прозрачными, по мере того как утро вступало в силу. Но один оставался плотным там, где упал на мои губы — со вкусом инея, памяти и имени, которое я почти вспомнила.
— Мирен.
Средняя часть моего имени — да. Но и нечто большее. Значение, которое я утратила. Часть меня, вырезанная когда-то и только теперь начинавшая отрастать заново, нежная, как новая кожа над раной.
Я села, серебряные лепестки посыпались с волос, одежды, кожи. Каждый шептал, падая, произнося слова на том древнем языке, которым я говорила в воспоминании о проваленном ритуале.
Помни, говорили они. Помни, кем ты была. Помни, что обещала. Помни его.
Один лепесток остался на ладони, отказываясь исчезать вместе с остальными. Я сомкнула пальцы вокруг него, чувствуя его края — острые, как истина.
Снизу донеслись шаги Мелоры — она уже двигалась по лавке, готовясь к дню. Обычные звуки утра: свистящий чайник, перетираемые травы, звон бутылочек. Но под ними — нечто иное. Резонанс, словно отдалённый звон огромных колоколов.
Каждое зеркало в лавке пело.
И я знала — с уверенностью, минующей мысль и живущей в костях — что он смотрит через каждое из них.
  
Глава 8. Сильвир
 
Сад дрожал в её отсутствие. Реальность пыталась вспомнить собственную форму без её присутствия, которое удерживало всё на месте. Я стоял там, где она исчезла, рука всё ещё была протянута к пространству, где она только что была, пальцы сжаты вокруг пустоты, обжигающе холодной — холоднее любой физической раны.
Четырнадцать лет я ждал. Четырнадцать лет тишины. Я смотрел через каждую отражающую поверхность её мира, ловил обрывки образа девушки, которая меня не знала, которая обходила зеркала с осторожной настороженностью, которая носила эти проклятые перчатки с серебряной нитью, как броню против собственной природы.
Теперь она начинала вспоминать, и сад — наш сад — не знал, цвести ему или увядать.
Кристаллические розы осыпали лепестки потоками серебряного света, каждый нёс фрагмент памяти. Здесь — её смех в семь лет, когда она обнаружила, что может ходить по вертикальным поверхностям этого пространства. Там — решимость двенадцатилетней девочки, поклявшейся найти способ привести меня полностью в её мир. И повсюду — как капли крови из раны, которая не заживает, — память о нашей последней встрече перед Расколом.
Я двигался сквозь разрушающийся ландшафт; моя форма менялась сама собой. Иногда — змей, древний и терпеливый. Иногда — мальчик, которого она знала первым, юный, полный надежды и глупой веры. Иногда — это обличье, застрявшее между, ни полностью человеческое, ни полностью иное.
Зеркала, висящие в пустоте, показывали мне то, что я уже знал: Ауреа просыпается в своей маленькой комнате, серебряные лепестки растворяются вокруг неё, как утренний иней. Она сидела среди них, прижав пальцы к губам, где задержался последний лепесток, и я тоже ощущал его — этот призрак связи, сладкий и горький, как прощание.
  
Через сотни зеркал в её мире я наблюдал за ней. Лавка под её комнатой ожила отражениями, каждая поверхность пела резонансом пробуждающейся силы. Пожилая женщина, Мелора, стояла посреди всего этого, наконец понимая, что её тщательные подавления потерпели неудачу.
Хорошо. Пусть рушатся. Пусть каждое связывание, наложенное ею на мою Аурею, расколется, как весенний лёд.