Змей Севера (ЛП)

— Я ищу отца, — сказала она, — он приехал сюда из Дуросторума, спасаясь от набегов с готов.
Изможденное выражение покорности на лице старшего солдата сказало Фелиции всё еще до того, как он произнес слова подтверждения. Ее впустили в город, где следы разрушения были еще свежи, как и огромная куча пепла на месте погребального костра.
— Да, трактирщик с северного лимеса? Он был храбрым человеком — пытался остановить беспорядки, — сказал легионер-лимитан, положив утешающую руку ей на плечо, — но готы и римская толпа были безжалостны.
  
И она ушла из города, оцепенев до глубины души. Она села на лошадь и поехала бесцельным аллюром, не замечая времени, жары и холода, голода и жажды, глядя сквозь горизонт. Она почти не заметила группу готских всадников, круживших вокруг нее, пока они не сдернули её с седла и не связали запястья веревкой.
— Еще одна римская сука — за нее дадут несколько монет! — пошутил всадник со своими товарищами.
Полный боли вопль вернул её в настоящее; очередь рабов снова сократилась. Она подняла глаза и увидела, как симпатичную римлянку за волосы оттаскивают от начала шеренги; её протесты умолкли, когда работорговец сжал кулак и ударил её в челюсть. Фелиция ничего не чувствовала.
Отец мертв, Паво наверняка убит, ее мир разорван в клочья вторжением — сердце устало болеть. Она смотрела в землю перед собой, вызывая в памяти лица отца и Курция. Она едва вздрогнула, когда подошел гот и разрезал кинжалом веревку, связывавшую её запястье с запястьем юного римлянина. Молодой человек гневно запротестовал; от страха его голос срывался.
— Ты нужен, — прорычал гот. Затем, глядя на ухоженные ногти мужчины, ухмыльнулся. — Пора учиться сгребать навоз!
Пока перепуганного юношу уводили как пса, Фелиция осознала, что за эти дни не проронила ни слова и не пыталась вырваться из пут. Когда она услышала приближение следующей повозки с рабами, чьи колеса скрежетали по щебню, она просто шагнула вперед.
— Отберите тех, из кого выйдут хорошие шлюхи! — крикнул работорговец своим помощникам с сильным греческим акцентом. Готы разразились хором смеха.
У Фелиции даже не было сил презирать этого человека. Она протянула запястья, готовая к тому, что ее увезут, глядя в землю сквозь пелену застывших слез.
Вдруг чья-то рука схватила её за запястье.
— Постой, с этой мы сначала немного повеселимся, — пробормотал хриплый голос, перерезая веревки, связывавшие её с остальными.
В мгновение ока её протащили мимо повозки с рабами, обратно через море палаток и трещащих костров, к южному краю лагеря. Она нахмурилась и посмотрела на пару, которая тащила её: они были в красных кожаных туниках и конических шлемах — копьеносцы. Внезапно искра страха вспыхнула в её сердце, и она уперлась.
— Куда вы меня тащите? — выплюнула она, испытывая отвращение от дрожи в собственном голосе.
Эти двое просто волокли её вперед.
И тут она почувствовала: старый огонь забурлил в венах — приятное чувство. Она рванула веревку на себя и лягнула ногой ближайшего конвоира в зад.
— Я сказала — куда вы меня тащите?
Готы вокруг разразились хохотом, и, наконец, парочка замедлила шаг, обернувшись к ней. Мороз прошел по коже, когда она увидела их затененные лица. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило. Паво, Сура! — одними губами произнесла она.
— Тихо, — произнес Паво тем самым наигранным хриплым тоном, слегка опустив голову, чтобы край готского шлема скрыл его темные глаза в тени.
Она быстро кивнула и уставилась в землю.
— Хороша шлюшка, а? Чего ты ей там шепнул? — радостно крикнул один из готов, прикладываясь к бурдюку с вином.
Фелиция украдкой взглянула вверх: Паво коротко кивнул мужчине, пока Сура озирался по сторонам, проверяя, кто на них смотрит. Из них двоих Сура вполне мог сойти за гота, но Паво с его темным лицом и хищным носом-клювом явно выдавал в себе римлянина. И действительно, несколько воинов неподалеку уже хмурились, вглядываясь в его черты. Она отчаянно огляделась в поисках чего-нибудь, хоть чего-нибудь, что могло бы их отвлечь. Взгляд упал на бронзовую булавку, скрепляющую её изодранное платье. Отец подарил её, и она прошептала ему молитву, выдергивая булавку из ткани. Платье упало на землю, оставив её в одной короткой льняной тунике, едва прикрывающей ягодицы.
— Мое платье! — захныкала она.
Хмурые взгляды готов тут же исчезли, сменившись сальными ухмылками, прикипевшими к полным обнаженным бедрам Фелиции.
Работает безотказно, — усмехнулась она про себя.
Она поняла, что они достигли края готского лагеря, увидев перед собой каменную насыпь на гребне горы. Паво и Сура переглянулись, и троица двинулась на подъем. Но хотя Паво и Сура продолжали карабкаться, увлекая её за собой, спину вдруг обожгло странным жаром.
Кто-то следил за ними.
Она обернулась, обводя взглядом море воинов и их семей, снующих в свете факелов, занятых своими делами. И вдруг взгляд её зацепился за одну фигуру, словно туника за гвоздь.
Тот, кого теперь звали Драга — темная тварь, убившая римских беженцев на равнине у реки Бели Лом, — стоял посреди готов, закутанный в темно-зеленый плащ с откинутым капюшоном. Он смотрел прямо на них, и блики костра плясали в его глазах.
Губы его кривились в жуткой полуулыбке.
* * *
В центре темной палатки сенатор Тарквитий коснулся пальцем потрескавшихся волдырей на губах; цепи звякнули при движении. Затем он оттянул складки туники, безвольно висевшей на теле. Он с горечью подумал, что не был таким худым с детских лет. Недели на объедках, которые приносил Драга, иссушили жировые валики, оставив на их месте обвисшую пустую кожу. Может, было бы лучше, если бы его убили в Маркианополе, гадал он. Эта мысль придавала ему толику достоинства. Странное чувство после стольких лет безнравственности.
Приглушенный смех готского воина снаружи заставил его вздрогнуть. Это напомнило ему, насколько он потерян — здесь, посреди моря палаток и армии, готовой снести всё римское на своем пути. Он посмотрел на цепи на запястьях, и сердце сжалось от смеси горечи и жалости к себе.
Затем он сжал челюсти, снова прокручивая в голове цепь событий, что мучила его каждое мгновение в этой палатке, и лицо человека, который вел его в каждом поступке, словно бродячего пса.
Сальвиан… Драга… Змей. Протеже, который на самом деле был кукловодом.
Он искал хоть какое-то оправдание, чтобы заглушить стыд от того, что его так легко одурачили, но не находил ничего. Вдруг снаружи послышался девичий голос.
— Мое платье! — взвизгнула она.
Уши Тарквития навострились: он узнал этот греческий акцент. Радуясь возможности отвлечься, он на четвереньках подполз к пологу палатки, насколько позволяли цепи. Просунув нос и глаза в щель, он сощурился в сумерках. Там, у подножия горы, двое готских солдат вели рыжеволосую девушку к склону. Но шагах в тридцати от них он увидел его: фигура в зеленом плаще скользила между палатками, словно призрак, следуя за троицей. Без капюшона, с густыми песочными усами и рассыпанными волосами того же цвета, Драга выглядел как любой другой гот. Если не считать холодных зеленых глаз — в них было что-то нечеловеческое.
Тарквитий наблюдал со смесью интереса и ужаса, как Змей осторожно держится на расстоянии, положив одну руку на эфес меча, а другую держа наготове, словно собираясь выстрелить в воздух и поднять тревогу. Но что-то его останавливало.
Двое солдат и девушка скрылись на горной тропе, а Драга остался стоять, провожая их взглядом. Затем он резко развернулся, и его глаза впились в палатку и грязное, осунувшееся лицо Тарквития.
  
Тарквитий взвизгнул, как побитый пес, и пополз обратно вглубь палатки. Слыша приближающиеся шаги, он бормотал что-то себе под нос, крепко зажмурившись и молясь, чтобы темнота скрыла его. Шкура полога откинулась, ворвался поток свежего воздуха, и прямо над ухом прошипел голос Змея. Тарквитий чувствовал его дыхание на своей коже, но отказывался открывать глаза.