Змей Севера (ЛП)

— Хватит, Ода, мы не можем изменить того, что случилось.
Галл прищурился.
Готская женщина повернулась к мужу, хмурясь от раздражения.
— Эрвин! Как ты можешь быть таким… спокойным! — С этими словами она зашлась в приступе рыданий, закрыв лицо руками. Муж прижал ее к груди, пока она содрогалась от горя.
Галл перехватил еще один украдкой брошенный взгляд гота Эрвина. Этот человек хотел что-то сказать, он был в этом уверен. Затем воздух прорезало мучительное рыдание Оды.
  
Сейчас было неподходящее время.
Он вздохнул и протянул старику льняной сверток. Буханка хлеба внутри была последней, испеченной в печах форта.
— Набейте животы. Ваш сын не хотел бы, чтобы вы страдали. Но, может быть, мы сможем поговорить позже?
Мужчина закрыл глаза, кивая и принимая подношение. Затем Галл повернулся, чтобы уйти.
— Трибун, — окликнул его Эрвин.
Галл обернулся. Лоб старика теперь прорезали морщины, и он больше не бросал украдкой пугливые взгляды; его взор был прикован к Галлу.
— Я теперь стар, но я… — он замолчал, и его взгляд устремился на танцующие снежинки, — …я помню зверства, что творил Змей. Эти ночные убийства всколыхнули во мне всё это. А теперь вот это, — он указал на растерзанное тело своего мертвого сына. — Фритигерн может насмехаться над мыслью, что Змей разгуливает на свободе среди его людей, но угроза вполне реальна.
— Тебе есть что сказать мне, старик? — Галл затаил дыхание, все его чувства обострились.
Челюсть Эрвина окаменела, когда он посмотрел на своего мертвого сына, а затем снова на Галла.
— Возможно, трибун. — Старик сжал кулак, прижимая жену к себе, его глаза увлажнились. — Но сперва, ради Водина и Митры, положите конец столь же гнусному поведению ваших легионеров!
Галл сдержал инстинктивный ответ, ибо замечание мужчины было вполне справедливым. Повсюду ходили слухи о том, как люди Лупицина злоупотребляют властью, охраняя готов: избиения, вымогательства и угрозы — всё это оставалось безнаказанным, пока Лупицин стремился продемонстрировать свое превосходство над Галлом. А три дня назад жена готского знатного человека была изнасилована на глазах у своих детей легионером из комитатов по имени Урс. Несколько сотен дополнительных легионеров XI-го легиона — вексилляции, избежавшие хаоса в Гуттиуде и вернувшиеся в форт в последние недели, — похоже, придется бросить на надзор не только за готами, но и за людьми Лупицина. Он искренне кивнул Эрвину.
— Это не мои люди, но я сделаю всё, что в моих силах.
— Тогда, возможно, мы поговорим снова, — сказал Эрвин; взгляд его потемнел, когда он повернулся и ввел жену в палатку.
— Возможно? — ответил Галл, хотя стоял один среди кружащего снега. — Я бы сказал, несомненно.
С этими словами он развернулся и зашагал прочь от загона, пробираясь через море палаток по утоптанной снежной тропе, ведущей обратно к форту. В голове роились мысли о Змее, о Лупицине и его неуправляемых центуриях, о гуннах, затаившихся к северу от реки. Вдобавок к этим бедам имперская связь молчала; одному Митре ведомо, сколько легионеров осталось (или как мало их) в других фортах лимитанов вверх и вниз по реке. Хуже того, до сих пор не было ни слуху ни духу о гонце Эннии, отправленном больше месяца назад за приказами от императора. Без вмешательства Валента эта ситуация могла стать лишь мрачнее.
Этих тревог с лихвой хватило бы на десятерых, размышлял он, но именно незримое присутствие Змея и его людей грозило нарушить равновесие и разрушить перемирие с Фритигерном. Всадники Змея, казалось, вознамерились довести готов до голодной смерти. «Но они не будут голодать долго, — понял он, — они восстанут. Именно этого и добивается Змей!»
Он поднял глаза, и его взгляд упал на Сальвиана. Посол дрожал под своим плащом, дыша на руки, чтобы согреться, пока ждал, удерживая поводья своего и галлова жеребцов. Этот человек мог бы легко умыть руки и ускакать на юг, в Константинополь, или в портовые города, откуда паром доставил бы его домой, без сомнения, на роскошную виллу в столице. Вместо этого он остался на замерзшем севере, и Галл был рад его компании.
Галл взял поводья и кивнул Сальвиану.
— Похоже, Змей снова взялся за старое. Или, по крайней мере, его всадники.
Лоб Сальвиана прорезали морщины, и он обвел взглядом увенчанные снегом деревянные сторожевые башни, возведенные для обозначения границ готского лагеря; легионеры, размещенные на них, имели хороший обзор большей части равнины, по крайней мере, при дневном свете.
— Значит, эти всадники должны быть внутри готского лагеря, обязаны быть, — произнес он, стуча зубами.
Галл бросил быстрый взгляд назад, на круг палаток Эрвина и Оды.
— Возможно, нам стоит обратиться к Фритигерну, чтобы допросить подозреваемых?
Сальвиан повернулся к нему и пронзил его трезвым взглядом.
— Если у вас нет ничего весомого, что можно предъявить Фритигерну, любые аресты на основании догадок могут спровоцировать беду. Готы хотят вырваться из этого лагеря и ринуться на юг в поисках еды. Юдекс на волосок от того, чтобы уступить их воле. — Сальвиан обдумал свои собственные слова, а затем кивнул. — Вам нужны доказательства, трибун.
— Тогда всё просто, — ответил Галл. — Мы найдем доказательства.
* * *
Грохоча копытами по залитому лунным светом лесу к востоку от Дуросторума, Энний и его жеребец оба миновали стадию истощения; с морды скакуна капала пена.
Двухнедельное путешествие было безумным, и мир вокруг менялся день ото дня. Воздух стал прохладным и свежим на пути к Трапезунду. Затем, на галере до Томиса, он стал пронизывающим. А укрытая белым саваном земля, на которую он сошел, казалась совершенно иным миром по сравнению с Антиохией и персидским фронтом. Поначалу он был благодарен холоду, так как тот успокаивал растертую кожу и уставшие конечности. Теперь же даже его толстый шерстяной плащ не мог унять сильную дрожь.
Но он был всего в нескольких милях от конца своего пути. Он жаждал увидеть форт XI-го Клавдиева легиона, передать свиток. Он уже слышал похвалу, звенящую в ушах, чувствовал вкус эля в таверне, ощущал тепло и уют своей койки. А потом будет повышение. Его жена будет вне себя от радости, и, возможно, наконец-то они смогут позволить себе купить небольшой участок земли, где будут расти их две малышки-дочери, а отец сможет дожить свои дни в комфорте.
Воодушевленный, он достал свиток из-под плаща, поцеловал его, затем крепко сжал в руке и пригнулся к седлу, пришпоривая коня.
— Давай, парень, осталось немного. Н-но!
Сосредоточившись на последнем подъеме перед выездом из леса на равнину Дуросторума, он не заметил фигуру, таящуюся в тенях у обочины, приложившую ладони ко рту.
Энний услышал пронзительный птичий крик и нахмурился; это была первая птичья трель, которую он услышал с момента возвращения в этот снежный край. Он оглянулся через плечо.
Ничего.
Он повернулся обратно, устремив взгляд к дому, когда две темные фигуры метнулись из-за деревьев впереди, натянув веревку через дорогу. Глаза Энния вылезли из орбит, крик застрял в горле, когда двое натянули веревку, подняв её так, что она поймала Энния поперек груди и вырвала из седла. Раздался резкий хруст, и он кубарем покатился по снегу и папоротнику лесной подстилки.
Затем всё замерло. В полузабытьи Энний увидел, как его запаниковавший жеребец уносится вдаль. Он попытался сесть и огляделся; двух фигур нигде не было видно. Он увидел свиток рядом с собой и с благодарностью схватил его с земли. Он попытался встать, но подкосился и снова рухнул с криком, когда белая горячая агония пронзила его левую ногу: осколок чистой белой кости торчал из голени, прорвав кожаный сапог, а нижняя часть ноги и стопа болтались под нелепым углом. Он отвернулся, и его вырвало.
  
Затем послышался хруст шагов по снегу, прямо позади него.
Исторгнув последние остатки желчи из желудка, Энний поднял глаза. Двое готских копьеносцев ухмылялись, как акулы; их собранные в узлы волосы развевались на ледяном ветру, черты лиц были освещены лунным светом. Энний вцепился в грязь, отползая прочь, несмотря на агонию в ноге. Но тут он замер, услышав мягкий цокот копыт прямо за спиной.