Титановый бардак (СИ)
— Это изделие, вместе с тремя другими точно такими же, сожгло в нашем полку пятнадцать «троек», все тридцать «двоек» и многое другое, причем лично мое мнение… — капитан замолчал.
— Ваше мнение? Я с интересом его выслушаю…
— И можете при случае передать его своему дяде: они не сожгли больше просто потому, что в той колонне, которую они встретили, больше танков не было! Точнее, были, но не успели выйти из леса и русские их не заметили!
— И чем же этот кусок железа смог…
— Если вы не заметили, на этой железяке мотор пробит. Русские сняли с нее оружие и бросили, а остальные такие же железяки умчались прочь. Да, они по полю, по вспаханному полю ездят — и я своими глазами это видел — со скоростью явно больше пятидесяти, а то и семидесяти километров в час! А оружие… все «двойки» они просто расстреляли из каких-то страшных пулеметов. Вот, видите эту дугу? Здесь как раз пулемет и крепился. А «тройки»… у них вот тут, сзади, площадка, так на ней они привозили… я думаю, что ракетные установки вроде наших Небельверферов, только у них ракета летит точно в танк. А когда попадает, то танк чаще всего взрывается изнутри. Это у нас «четверкам» не досталось, а у соседей восемь машин сожгли в одном бою… потом русские отступили, но мы там вообще ничего не нашли, кроме разве что проводов, тянущихся от русских окопов у нашим подбитым машинам.
— То есть, вы хотите сказать, наши танки против русского оружия…
— Я радуюсь, что у русских таких ракет, похоже, очень мало. У нас они ракетами сожгли семь «троек», а еще восемь повредили опять своими чудовищными пулеметами! У них пули броню «тройки» пробивают! Пробитые пулеметами машины мы, конечно, починили… экипажи заменили… теперь я понимаю, почему к северу от нас наши танки застряли. Там, говорят, русские выставили что-то пострашнее вот этой колесницы: что-то бронированное и с двуствольной автоматической пушкой.
— То есть мы, по сути дела, оказались без танков?
— Рано паниковать, штурмфюрер, рано. Мы здесь не просто под солнышком греемся: с разбитых «двоек» срезали броню, сейчас заканчиваем навешивать экраны на «тройки» и «четверки». Инженеры ваши посчитали уже, сказали, что теперь танки выдержат и пулеметы русские, и даже пушки… в основном выдержат. Да и мы под такие наезды подставляться больше не собираемся — вы просто передайте дяде, что «двойки» можно больше танками не считать, а сроки наступления нужно на недельку отодвинуть. На то, чтобы экраны повесить, тоже время требуется. Немного, но все же…
Откровенно говоря, никто не ожидал, что несколько посланных на Украину батальонов смогут остановить наступление фашистов — но оказалось, что после визита автогонщика к двоюродному дяде германская армия наступление приостановила.
Ненадолго, всего на пару недель, в течение которых немецкие сварщики срочно «укрепляли бронетанковые войска», но этого времени хватило на постройку и обустройство дополнительной линии укреплений по линии от Николаева до Кривого Рога и, что Светлана сочла наиболее важным мероприятием, замену командования армий Южного фронта вплоть до командиров полков и даже батальонов.
Возможно, она так считала потому, что этим занимался Петруха. Хотя работы собственно Петра Евгеньевича во всем этом деле было немного: он всего лишь «составил опросник», на который отвечали (в письменном виде) все командиры РККА до командиров батальона включительно, и разработал методику анализа этих ответов. Даже не очень-то и «разработал», он просто вспомнил то, чему его когда-то в будущем учили…
В процессе опроса девятнадцать генералов и полковников застрелились, порядка двух сотен «кровавая гэбня» арестовала и отправила в Москву для более тщательного расследования, а очень много командиров разного уровня внезапно получили повышения по службе. А еще на фронт отправилось почти пять тысяч «выпускников» института Слащева. Сам Яков Александрович тоже убыл на фронт, правда в странной должности «представителя Генштаба на Южном фронте»: после того, как его план был изучен Шапошниковым, тот пригласил Слащева в Москву и после двух дней тесного общения специальным приказом Сталина «отставной белый генерал» был назначен на эту должность. С очень большими полномочиями должность была учреждена…
Оля же считала, что главным в получившейся «паузе» стало то, что из Киева удалось эвакуировать большую часть предприятий. Хотя там, по большому счету, этих предприятий было довольно немного, но все же были — и станки, вывезенные из города, позволяли быстро нарастить выпуск требуемой стране продукции в других местах. То есть теоретически позволяли — но инженеры заводов, куда распределялось это оборудование, жаловались на его отвратительное состояние: прежние рабочие следили за станками крайне небрежно. Но после ремонта и эти станки становились весьма полезными: все же их ремонтировать оказывалось быстрее и дешевле, чем делать новые…
Германское наступление на Украине возобновилось в последний день июня, а спустя неделю немцы вошли в Киев. В полупустой Киев, но Светлана удивлялась и этому:
— Я понимаю, что ждунов там хватает, но почему евреи из Киева эвакуироваться не стали? Мы же всех желающих вывозили, бесплатно, и в дороге кормили!
— Солнышко, — попытался объяснить ей муж, — считай сама: в Киеве было чуть меньше миллиона человек, из которых чуть больше двухсот тысяч евреев. При эвакуации заводов в организованном порядке эвакуировано чуть больше двухсот пятидесяти тысяч человек — это рабочие и инженеры с семьями. Еще порядка ста тысяч — молодежь околопризывного возраста, опять же большей частью с семьями, и тысяч тридцать разной шушеры, главным образом всякой «творческой интеллигенции». Всего получается почти четыреста тысяч, из которых почти треть как раз евреи.
— Ага, а еще хрущевская мобилизация…
— Нет. Двести тысяч мобилизованных — это в основном русские, украинцы, да кто угодно — но в мобилизацию как раз евреев попало меньше пяти тысяч. А из оставшихся там четырехсот тысяч евреи составляют тысяч семьдесят — но это как раз те, кто живет в хороших квартирах, мебель бросать не хочет и прочие богачества. Буденный же запретил тащить в эвакуацию всякое барахло, запретил евреям выделять гужевой транспорт вне всяких очередей — и вот те, кому пианино было бросить жалко, решили остаться… идиоты. Но кто мы такие, чтобы им запрещать самоубиваться? Если кого-то пример Львова ничему не научил, то слова, сама понимаешь, бессильны.
— Это не Буденный запретил, а Оля. Я ей рассказала, что при такой эвакуации евреи оставили фашистам больше сотни тысяч упряжных лошадей, причем в большинстве лошади были искалечены: сбиты холки и плечи. Лошади-то не свои были, чего их жалеть-то? А сейчас у нас транспорта достаточно, так что нефиг лошадок тиранить. Но в целом ты, пожалуй, прав. Кто мы такие? Своих мозгов людям не вложишь, к тому же у нас этих мозгов самим не хватает.
— А вот тут ты ошибаешься. В Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич конечно не сами мозги народу вложил, а всего лишь мысли правильные — и с оставляемых территорий ушли почти девяносто процентов населения. Остались практически одни сильно окатоличенные поляки, и вот их, боюсь, мы скоро на той стороне фронта увидим…
— Срать на них, сейчас в Белоруссии на первой линии обороны уже тысяч четыреста обученных бойцов, и десяток тысяч поляков-энтузиастов они с какахами смешают вообще их не заметив. А к середине августа, как говорит Яков Александрович…
Сказать, что Лаврентий Павлович был в ярости, было бы сильным преуменьшением. Но нарком госбезопасности умел сдерживать свои чувства, поэтому он очень спокойно и рассудительно подготавливал приказы. Много приказов: Петр Климов принес ему «представления» почти на полторы тысячи человек. Вообще-то «всесильный нарком» с трудом представлял, как Девятое управление справилось с такой работой всего за полторы недели, но работа была выполнена на совесть, ни к одной бумажке придраться было невозможно. И, откровенно говоря, от этих документов становилось страшно…