Давай поспорим? (СИ)
— Что? Зачем мне спать на какой-то гребаной раскладушке, когда у меня есть своя комната, своя кровать?
— Может потому, что она больше не ваша? — Мария мать ее Олеговна вмешалась.
— За-*-бись!
— Настя! Немедленно извинись!
— И не подумаю! Да, мы продали вам квартиру, но это пока не дает вам право хозяйничать там, где пока лежат наши вещи. Уговор был, что до отъезда мы живет, значит и ноги вашей быть здесь не должно!
— Настя, мне сейчас очень стыдно за тебя, — опять мама пытается выбелить нас.
И тут я смотрю на всю эту компанию: хозяева эти новые, которые в первую очередь думают о том, как бы повесить балдахин для кровати их дочери и перекрасить стены в розовый цвет, строители, которые беспардонно ведут себя на чужой территории и мама. Мама, которая должна была отстоять нашу территорию, пусть и на неделю. Но не лебезить перед ними. Они сделали нам одолжение? Плевать! На все плевать!
Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и направляюсь обратно в прихожую, где вонь достигает просто максимальных значений, будто обувь эту кто-то там внизу нагревает. Быстро обуваюсь, беру ветровку, сумку, которую не успела еще разобрать, и где лежит купленная свежая маковая булочка для мамы, и выбегаю. Выбегаю из дома, которого у меня и нет уже.
Я дошла до какого-то кафе. “Придорожное” — самое емкое ему название. Даже скатерти на столах и салфетки в пластиковых стаканчиках. Что-то заказать? Страшно. Даже не знаю из-за чего больше: тараканы или просроченные продукты. Пожалуй обойдусь. Выпью третью чашку кофе за сегодня.
Человек без дома, без денег и без поддержки. Пожалуй, в таком отчаяние я еще не была. Ни когда умер папа, ни когда маме сообщили о необходимости операции. У меня была надежда, у меня был план действия, у меня была уверенность в себе и своих силах. А сейчас… Я просто чувствую пустоту. Будто выбили опору из-под ног. Даже не так. Фундамент моего дома разрушен. А когда нет должного фундамента, то и стены, и крыша, увы, рушатся. Значит, мой дом, квартира, в которой я выросла, комната, которая до сих пор хранит все мои тайны, слезы и эротические романы под кроватью, давали мне ту силу и энергию, чтобы двигаться дальше. Черт, как в той сказке про Дерево жизни.
Телефон пропищал дважды — пришло смс от мама:
“Настюш, ты куда убежала? Я жду тебя дома. Надо поговорить.”
Нет, сегодня я не готова идти туда. И не готова пока разговаривать с мамой. Я ее очень люблю. Она — мой близкий человек. Да она просто мама, в конце концов, этого достаточно. Но нет, не сейчас, не сегодня.
“Останусь у подруги. Прости. Ложись без меня,” — пишу ей в ответ.
И я набираю того, кого набирать не должна. Но того, кого готова видеть сейчас. Только его и готова.
Трубку он берет спустя пять гудков.
— Каренина, мне неудобно сейчас говорить. Работа, — холодно произносит он.
И меня прорвало. Накрыло с головой. Отчаяние. Боль. Страх.
— Рома, — первый мой всхлип.
Глава 13.
Рома.
Бл*дство. Самый настоящий пи*дец. Я просто сбегаю с важной встречи с финнами, потому что услышал как она плачет. Что. Это. Было?
Мы готовились к этой встрече несколько недель, уговаривали их, составляли план. Саня выклевал всем мозг о том, какие финны дотошные и просил выверить каждую цифру, каждую, мать ее, запятую. А тут, когда все уже в сборе, рассаживаются, я заявляю:
— Александр Николаевич, можно на пару слов? — Черт, и как теперь его оставить одного с этими засранцами финнами и свалить к ней. К НЕЙ!
— Ромыч, что случилось? — уже с опаской смотрит на меня друг.
— Мне надо уехать!
— ЧТО? Ты ох*ел?
— Нет.
— А что тогда, бл*ть?
— Мне…надо, — вот как ему объяснить, что она плачет и мне нужно к ней. Срочно!
— Ромыч, умоляю не сейчас.
— Саня, ты сам прекрасно справишься. Я тебе тут не нужен. Хочешь, приеду через час? Но именно сейчас должен ехать…
— Я не пойму, тебе работа не нужна?
— А если бы Полине нужна была помощь, ты бы не послал этих финнов нах*р? — чересчур громко сказал я и задел за живое лучшего друга. Косяк, Рома.
Саня, не говоря ни слова, разворачивается и уходит, оставляя меня одного. Ладно, с ним разберусь позже.
На максимальной скорости, какая возможна в это время (сколько же штрафов я соберу…) я подъезжаю сюда. К этому месту, где сидит Каренина. В слезах.
Что ж, “Придорожное” — самое верное название для того места, куда я зашел. Мне даже показалось, что я видел таракана, он уполз в сторону кухни. Двое не самых приятных мужиков что-то очень громко обсуждают и косятся на нее. На Каренину. А она сидит, руками себя обняла, смотрит на не выпитый кофе. Молодец, что не пила его. Не знаешь, какой водой его разбавили. По щекам мокрые дорожки слез. И сердце вдруг защемило, будто по нему полоснули пару раз упругим кнутом. Странно. Я никогда такого не испытывал.
— Ты же плачешь не из-за этого кофе, — подошел я к ее столу, а ведь она даже не заметила, как я вошел в помещение.
— Рома! Ты приехал!
Настя резко встала, что чуть стул, на котором она сидела, не упал, и бросилась ко мне. Прильнула и обняла. Сейчас она пахнет собой: нежной лавандой. Без тех духов, что я чувствовал на ней на том свидании.
— Ты плакала, — все, что я смог из себя выдавить. — Может, расскажешь, что случилось?
— Да, конечно. Только давай уйдем из этого места. Тут тараканы, — шепотом сказала Настя.
— Ты тоже его видела? Рыжий такой. Он в сторону кухни убежал. Мерзкий. Как ты вообще сюда попала?
— Ногами. Пришла. Надо будет им отрицательный отзыв на tripadviser оставить.
— Я тебя умоляю, Каренина. Тут сама Летучая не поможет.
Мы вышли к моей машине, криво припаркованный. Уж очень я спешил. Хотя никогда не оставляю так машину. И по привычке открыл ей дверь. По привычки, черт. У меня привычка открывать ей дверь!
— Куда едем? — спросила Настя.
— Ты мне скажи.
— Если честно, я хочу есть.
— Понял.
Мы заехали в ресторан, что недалеко от работы, мне же еще надо будет забежать к Сане, узнать, как все прошло. Если, конечно, у меня еще есть работа. И друг.
— Ну рассказывай, Настя.
Она за обе щеки уплетают пасту с морепродуктами и лишь иногда поглядывает на меня, будто проверяет, на месте я или нет. А меня так завораживает этот вид набитых щек и с каким аппетитом она ест. Наверно, это какое-то отклонение. Как называется психическое расстройство, когда человеку нравится, как едят? Хотя мне нравится, как ест только она. Мне даже кажется, если она сейчас начнет причмокивать от удовольствия, я замурлычу, как мартовский кот.
Она отодвинула от себя тарелку, когда на ней не осталось и капли соуса. Клянусь, я улыбнулся.
— Я понимаю, что для тебе это покажется не серьезным и возможно как-то по-детски, но … В общем, маме нужны деньги на операцию в Германии. Сумма этой операции — это приблизительная стоимость нашей квартиры. Мы узнавали. И неделю назад мы продали ее одной семье. Только был уговор, что до нашего отъезда в этой квартире мы будем жить. Потому что больше и негде. А сегодня прихожу домой…а там они…все, — снова этот всхлип, от которого я начинаю звереть, — обсуждают, с чего начать ремонт в моей комнате. Сидят на моей кровати. А я должна буду спать на раскладушке в зале. С мамой.
Черт, она заплакала. Для нее это действительно важно. И больно.
— Я понимаю, что через неделю другую мы все равно оттуда уедем. Что не стоит привязываться к месту и к вещам. Но, Рома, я там выросла. Там мое … это часть меня, понимаешь? А сейчас его у меня забирают. Жестоко и несправедливо.
Я пересел к ней на диван и приобнял. Как друг подставил плечо. Только я не хочу быть ей просто другом. А кем тогда хочу? Бл*ть, я хочу быть для нее всем.
— Настя, они по сути правы. Теперь это их квартира. И в ваше положение они входить не обязаны. Твоя мама должна была позаботиться об этом заранее, — утешать я не умею. Получается, мне надо учиться?