Сильверсмит (ЛП)

«Безграничная щедрость королевы», — так написала женщина.
— Жизнь, солнце и звезды живут в ее улыбке, — прочла я вслух, с легкой усмешкой. — Она носит такие же серебряные волосы, как и ее брат, они очень похожи…
Я невольно улыбнулась шире.
— Серебряные волосы…
Впервые я не стыдилась своих серебристо-светлых прядей. Теперь я знала, откуда они.
— Ее брат владеет магией, спасшей нас от тиранов, — продолжила я, — но именно ее доброта питает нас.
  
Что-то теплое, тихое дернулось в груди, пока я перечитывала слова женщины о прекрасной королеве, жившей задолго до меня.
Я понимала: мне не сравниться с ее стойкостью, и это нормально. Кристабель дала мне не мерку, а направление, к которому можно тянуться.
Судя по дате этой первой записи, тот сбор дани произошел за несколько лет до смерти Кристабель, значит, ее щедрость не угасла даже после невыразимых страданий — после того, как Молохай пал во тьму и возложил на нее вину за то, что она выбрала любовь к другому. После того, как он проклял ее медленной, мучительной болезнью. После того, как убил ее младенца.
После того, как она поняла: поколение за поколением будет расплачиваться за ее выбор.
Цена, которую она заплатила за любовь к мужчине…
Я с громким хлопком захлопнула книгу — дальше читать было невозможно. Закрыв глаза, легла на кровать и попыталась ни о чем не думать.
Леденящий холод пропитал весь дом, когда я проснулась одна — огонь в очаге почти угас. Солнце уже зашло, а Гэвина все не было.
Поднимаясь с постели, я скривилась от жжения в глазах. Слезы — чертовы предательницы. Я злилась на себя за слабость. Эти чувства, эта буря внутри казались обузой, мешавшей моему долгу, моей цели.
Когда-то я жаждала чувствовать — теперь же думала, что, может, было бы легче не чувствовать ничего.
Оставшиеся поленья оказались достаточно тяжелыми, чтобы заставить меня стонать от боли — рана саднила и тянула, пока я бросала их одно за другим в очаг.
На ужин я доела хлеб, консервированные груши и вяленое мясо. Еды осталось более чем достаточно и на завтра, и на послезавтра, и я это ненавидела.
Если он оставил так много еды, значит, знал, что вернется не скоро. Зная его, он решил подстраховаться от моего упрямства и привычки недоедать, а значит, его не будет еще несколько дней.
Я села на край кровати и огляделась. Комната снова наполнилась светом — пламя в камине вновь стало ярким и живым.
В углу я заметила небольшой шкаф, который едва доходил мне до колен, из темного дерева, простая работа. Я усмехнулась, открывая дверцы. После жизни с Филиппом я бы узнала бар из тысячи. На верхней полке стояло с десяток маленьких коричневых бутылок пива, на нижней — несколько крупных бутылей с алкоголем.
Одна сразу бросилась в глаза — наполовину полная, с небрежно выведенной надписью «Даймонд».
— Хмм, — протянула я, вытаскивая пробку. Щелчок эхом отозвался по стенам.
Я понюхала — ни запаха, ни цвета. Что бы это ни было, вряд ли яд.
— Спасибо, Даймонд, — пробормотала я в пустоту, подняв бутылку в тост, как делали мои друзья, и сделала глоток.
Я честно попыталась проглотить, хоть и поперхнулась. На вкус это было мерзотно, терпко и остро, будто перец подожгли прямо у меня на языке.
Сладкий коричный виски, каким Даймонд когда-то угощал меня в Товике, и рядом не стоял с этим издевательством над вкусовыми рецепторами. Я решила перейти на пиво.
После второй бутылки приятное тепло разлилось по венам, боль в ране утихла, а тревожные мысли словно отступили.
Я переоделась пораньше в ночную рубашку, заранее готовясь, что потом просто завалюсь спать, и тихо напевала ту самую мелодию, под которую мы с Джеммой танцевали в «Черном Барсуке» пару недель назад.
Закружилась по дому, вращаясь, пока по шее не выступил пот. Хотелось чувствовать себя легкой, свободной. Я собрала длинные серебряные волосы в небрежный пучок, чтобы хоть немного остудить кожу на шее.
Три пива. Потом четвертое.
Я танцевала, смеялась, кружилась по крошечному пространству, теряя счет времени — прошел уже час, может, два, пока не врезалась в стену. В теплую, живую, дышащую стену, пахнущую кедром и кожей.
Я даже не услышала, как открылась дверь.
Задрав голову, встретилась с ним взглядом. Он выглядел… не радостным, мягко говоря.
— Ах, — выдохнула я, шатаясь и делая шаг назад. Смесь раздражения и облегчения хлынула разом при виде его фигуры. Я обвела рукой пустую комнату. — Смотрите-ка, кто решил присоединиться к моей маленькой вечеринке.
— Что ты делаешь? — его голос прозвучал остро, холодно.
Я пожала плечами и чуть покачнулась на месте.
Его ноздри раздулись.
— Ты что, пьяна?
— Может быть, — ответила я, опираясь рукой на бедро.
Он сдавленно выдохнул, зажав переносицу между пальцами. Этот вздох был таким усталым, что у меня опустились плечи, и тут же вспыхнуло чувство вины. Нечестное чувство, подумала я, и заставила себя выпрямиться.
— Ты вообще знала, что алкоголь замедляет заживление, Ариэлла? — он молча пересчитал пустые бутылки, разбросанные по полу. — Сколько ты выпила?
Я изогнула бровь.
— А тебе-то какое дело?
— Какое мне дело?! — зарычал он, и ярость пронеслась по его телу, как грозовой разряд. Его взгляд упал на открытую бутылку с той безвкусной, но обжигающей дрянью, что я оставила на шкафу. Глаза его расширились. Он тихо выругался и потянулся к бутылке у меня в руке.
— Нет! — рыкнула я и прижала пятую по счету бутылку пива к груди.
Он сухо, без тени веселья хмыкнул.
— Ну надо же, какая злая маленькая пьянчужка.
— Не называй меня маленькой! — огрызнулась я, хотя даже не знала, что значит пьянчужка. — И вообще, я еще не закончила!
— Хорошо, Ариэлла, — сказал он тихо, подозрительно спокойно, прищурившись.
Он сделал шаг вперед вплотную ко мне. Между нами не осталось воздуха. Эти проклятые короткие, сбивчивые выдохи, которые я никогда не могла сдержать рядом с ним, снова сорвались с губ. Колени задрожали, едва он взял меня за подбородок, зажав его между большим и указательным пальцами, и наклонился, опасно близко к моим губам…
Я пискнула, когда бутылка выскользнула из руки и со звоном упала на пол.
Отшатнувшись, я толкнула его в грудь. Этот ублюдок сделал это нарочно, чтобы отвлечь меня.
— С тебя хватит, — прорычал он низко, почти шепотом, но с такой силой, что спорить не хотелось.
Не отводя взгляда, он поднес бутылку к губам и залпом допил остатки моего пива, так что его рот коснулся того места, где только что были мои губы. Потом поставил пустую бутылку на шкаф и кивнул в сторону кровати.
— Сядь.
Я, кипя от злости, я подчинилась. Другого выхода не было.
— Ешь, — он протянул мне несколько кусков хлеба. — Удивительно, что тебя до сих пор не вырвало всем этим дерьмом прямо на пол.
Я нехотя откусила, он тем временем наполнил мою металлическую флягу водой из крана.
— Пей. Когда закончишь, я налью снова. И ты выпьешь еще.
— Не хочу, — пробурчала я, сгорбившись.
— Тогда пожалеешь утром.
— Это угроза?
— Нет, — отрезал он. — Это факт.
В его глазах стояла такая усталость, что у меня защемило сердце, и мозг, черт возьми, болел от непонимания, почему он такой вымотанный.
— Ты был в отлучке весь день, — сказала я.
— И я вернулся, — он стоял надо мной, руки скрещены на груди, лицо суровое, резкое, все в шрамах — и при этом слишком красивое, чтобы я могла смотреть спокойно. Он следил, как я жую и глотаю каждый кусок хлеба, будто охранял от самой себя.
  
— Куда ты ходил? — спросила я, поднеся флягу к губам.
Он проследил взглядом за движением моей руки и за моими губами, пока я пила.
— Нужно было кое-что уладить.
Я нахмурилась, поставила флягу на тумбочку и скрестила руки на груди.