Сильверсмит (ЛП)

Его брови взлетели вверх.
— Ариэлла, это ужасная иде…
— Пожалуйста, — перебила я, чувствуя, как еще одна трещина пошла по сердцу. — Я не буду тебя искушать. Обещаю. Просто… рядом с тобой я чувствую себя в безопасности. В тепле. Пожалуйста.
Он провел руками по лицу, потом по волосам, издав мучительный стон.
— Пожалуйста, — повторила я шепотом.
— Черт, — выдохнул он и наклонился, чтобы развязать шнурки на сапогах.
  
Я вздохнула, и напряжение растворилось. На губах появилась улыбка, даже когда он ворчал себе под нос какие-то ругательства, но когда он посмотрел на меня, в глазах его было столько мягкости и тоски, что сердце болезненно сжалось.
Кровать застонала под его весом. Он лег рядом, заложив руки за голову. Слишком далеко. Смотрел на меня пристально, будто боялся, что я вспыхну и сгорю прямо перед ним, и, честно говоря, с тем, как кожа горела от осознания его близости, я была почти уверена, что это возможно.
Осторожно, чтобы не задеть рану, я повернулась к нему, медленно скользнув под одеяло.
От его тела исходило тепло, такое глубокое, успокаивающее, что мышцы сразу расслабились, когда я прижалась к нему. Каждой клеточкой я чувствовала его присутствие. Свободу. Восторг.
Щеку я уложила ему на твердую и теплую грудь и провела ладонью по его торсу, собирая в пальцах складку его рубашки. Меня переполнило желание просунуть руку под ткань, ощутить кожу, живую, горячую.
Но я обещала не искушать.
— Так можно? — прошептала я.
Огонь в очаге светил достаточно, чтобы я видела, как напряжено его лицо. Он коротко кивнул и опустил одну руку. Осторожно, будто прикасался к чему-то хрупкому, он обнял меня и притянул к себе. Пальцы легли на мои ребра, и он начал медленно, едва ощутимо, водить большим пальцем круги, не решаясь опуститься ниже или подняться выше. Хотя я — да, я хотела бы, чтобы решился.
В его осторожности была сила, в его взгляде — возбуждение, от которого хотелось плакать, и я знала, что он будет держать меня и использовать свою адскую мощь лишь для защиты. Даже от самого себя.
Я закрыла глаза и сдалась усталости в его объятиях. Это был самый сладкий сон в моей жизни.
А потом, посреди ночи, я проснулась — он прижимал меня к себе. Его рука обвивала меня крепко, наши ноги сплелись. Я замерла и ахнула, почувствовав, как он тверд — и это касалось меня. Через ткань, но достаточно, чтобы я поняла.
Я мало знала о мужском желании, но знала, что это значит. В горле пересохло, дыхание участилось, и даже сквозь дремоту по телу пробежала волна возбуждения.
Я попробовала повернуться к нему, но он только сильнее прижал меня, буркнув в мои волосы:
— Будь хорошей девочкой… и спи дальше.
Я тяжело выдохнула и послушалась.
На следующее утро он уже исчез.
  
Глава 27
 
Ариэлла
Я час сидела, уставившись на его записку. Ходила туда-сюда перед столом. Думала порвать ее к черту и бросить в огонь.
Джемма когда-то рассказывала мне о мужчине, который ушел, не попрощавшись, после ночи страсти. Это дерьмовый поступок, говорила она, и если со мной когда-нибудь случится подобное, я должна быть умной и больше никогда не говорить с таким человеком.
Между Гэвином и мной прошлой ночью ничего не произошло. Не было страсти. Вернее, не было ничего, что было доведено до конца. Мы даже не поцеловались, просто разделили постель. Он согревал меня и дал мне самый спокойный сон в жизни — и только.
И, конечно, было еще его… ну, кажется, ему просто нравилось лежать рядом со мной.
И все же я смотрела на эту проклятую записку и чувствовала, как злость и тоска берут меня за горло и тащат вниз — туда, где одиночество ждет с распростертыми объятиями.
Есть дела, которыми нужно заняться. Я скоро вернусь. Обещаю. Я оставил тебе еду и воду. Поешь. Сменишь повязку к полудню. Здесь безопасно, но ни при каких обстоятельствах не покидай этот дом. Пожалуйста.
На слове «пожалуйста» я закатила глаза — двадцать четвертый раз перечитывала эти строчки и уже знала: это слово он добавил просто для вида.
Этот мужчина не умел просить. Он приказывал.
Я верила, что он вернется, но это не мешало тревоге пустить свои горькие корни.
Громкое урчание в животе отвлекло меня от злосчастной бумажки. К счастью, еды он оставил достаточно — хлеб, вяленое мясо, твердый сыр в воске, консервированные груши и банка грецких орехов. Вода из крана возле ванны оказалась чистой, в камине уютно потрескивал огонь. Даже книги нашлись — лежали на стуле у стены, на том самом, где он собирался провести ночь, прежде чем я затащила его в постель.
Он позаботился обо всем, чтобы я могла прожить хотя бы день, но сама мысль, что его может не быть дольше, внушала мне ужас.
Я смотрела в огонь и хмурилась. Мы опять застряли — задержка, о которой Гэвин, похоже, даже не беспокоился. Симеон ждал нас в Бриннее, и, хоть я не торопилась прощаться, зуд в груди не давал покоя: я не хотела разочаровать отца, которого еще не знала.
Как бы я хотела не заботиться о том, чтобы угодить кому-то — Симеону, Элоуэн, Элиасу, его бабушке с дедом… За завтраком из хлеба и фруктов я позволила себе мечтать. Представила, каково это — жить, не стараясь никому понравиться.
Я пообещала себе хранить эти мечты при сердце.
Только это мне и позволено было оставить себе.
После еды я занялась книгами, что он оставил. Первая оказалась короткой любовной историей — я и краснела, и плакала, читая ее. Вторая — сборником рассказов о воительницах, восставших против ожиданий, бросивших вызов судьбе и проживших остаток жизни так, как хотели сами.
Я улыбнулась, заметив закладки, которые он оставил в нескольких местах.
Как тонко с его стороны.
Когда я закончила, солнце почти достигло зенита, и мой желудок снова напомнил о себе. Я решила поесть прежде, чем сменю повязку — не хотелось терять аппетит от вида крови.
Сегодня рана больше ныла, чем жгла, но все равно я вздрагивала, разматывая бинт.
Я согрела немного воды у очага, чтобы сделать ванну терпимой, и налила ее в чугунную купель так, чтобы можно было встать на колени, не погружаясь полностью.
Смыв запекшуюся кровь, я наконец увидела рану. В нее можно было заглянуть. Я скривилась: влажные края бледно-розовой, живой кожи обрамляли глубокий, неровный овал, но жидкость, что сочилась наружу, была прозрачной, не мутной. Кровь остановилась. Кожа припухла и болела, но этот розовый цвет — лучше ярко-красного, желтого или, не дай боги, зеленого.
Мой бинт лег не так ровно, как у Гэвина, но рана была прикрыта. Если ему не понравится, перемотает сам.
После купания меня одолела тревожная скука. Казалось, чем дольше его нет, тем меньше шансов, что он вернется. Я достала карту Нириды от Финна и принялась изучать, куда он мог пойти, каким путем, сколько займет дорога.
Взгляд скользнул на запад, и мысли потянулись к друзьям. Я молилась, чтобы они были в безопасности, если еще не добрались до пещер Уинтерсонов. Когда представляла, как Каз и Марин встречаются вновь, сердце согревалось радостью. Пусть он и потерял ногу, зато жив.
Глаза защипало, и вина кольнула грудь.
— Жив, — повторяла я шепотом, снова и снова, пока это слово не стало единственным, что я слышала.
Последняя книга, что я нашла, оказалась сборником воспоминаний о жизни королевы Кристабель, рассказанных теми, кому посчастливилось встретиться с ней за тридцать семь лет ее правления.
Глаза затуманились слезами, едва я дочитала первый рассказ — историю женщины средних лет, одинокой матери, которая не смогла заплатить десятину из-за неурожая. Симеон, которого она описывала как справедливого, но не жестокого, настоял: десятину придется выплатить после короткой отсрочки. Однако Кристабель, присутствовавшая на сборе, пообещала заплатить за нее сама.
  
Симеон назвал это безответственным поступком — мол, другие тоже потребуют поблажек, но Кристабель все равно сделала это.