Сильверсмит (ЛП)

Минуты тянулись вечность прежде, чем я смогла снова открыть глаза и увидеть ясно.
— Ты убил его, — выдохнула я дрожащим голосом.
— Он причинил тебе боль, — тихо ответил он и мягко убрал прядь волос за ухо. — Он собирался изнасиловать тебя.
— Но ты убил его. И убил тех, в храме, сегодня.
— Не задумываясь, — он осторожно взял мой подбородок пальцами, осматривая голову, лицо и шею. — И сделаю это снова.
  
Я покачала головой. Он говорил, что убьет ради меня. Что уже убивал. Это не должно было шокировать, но меня пугала легкость, с которой он это делал, спокойствие в голосе спустя всего несколько минут после смерти другого человека.
— Ты ведешь себя так, будто это было легко — убивать их.
Его темные брови приподнялись, и он кивнул.
— Так и было.
— Это… это не должно быть легко.
Он выдохнул.
— Элла, есть люди, которые хотят то, что имеешь ты. Которые хотят ранить тебя. И я с радостью избавлю этот мир от них, от всех до единого.
— Ты не можешь просто убивать людей, даже тех, кто сделал мне больно…
— Могу. И буду. Без таких, как он, мир станет лучше.
— Это не тебе решать.
— Мне похуй.
От его убийственной уверенности меня пробрала дрожь.
— А должно быть не похуй, — прошептала я.
Он обхватил мое лицо обеими руками. Взгляд — темный, горящий, безжалостно искренний.
— Мне не похуй на тебя.
Я склонилась к его ладоням, чувствуя только одно желание — чтобы с ним ничего не случилось. Спорить можно будет потом, не сегодня.
— Прости, что заставила тебя убить человека, — прошептала я, опуская его руки от своего лица.
— Ты не заставляла, — он переплел наши пальцы, будто боялся отпустить. — Мне не трудно убить мужчину просто за то, что он не так на тебя посмотрел. Я даже, может быть, получаю от этого удовольствие.
Я сглотнула.
Он заметил.
— Я не хороший человек.
Я раскрыла рот, чтобы возразить, но он перебил:
— И никогда им не притворялся. Я никогда не буду достоин тебя. Никто не будет, — он снова коснулся моего подбородка, мягко поднимая. Он мог говорить, что не хороший человек, и, может, после всего увиденного я должна была в это поверить, но в его ярости, сдержанной и направленной, было что-то иное. Намерение. Смысл. По крайней мере, когда дело касалось меня.
— Я видел ужасные вещи, Элла, такие кошмары, которые тебе и представить страшно. Ужасы, от которых я не смогу тебя уберечь. Я бы отдал жизнь, если бы это спасло тебя от той тьмы, что скрыта в этом мире, но не могу. Единственное, что могу, — научить тебя всему, что знаю. Показать, как драться. Как выживать. И, Элла… — он запнулся, когда произнес мое имя, голос сорвался от переполнявших чувств, — мне нужно, чтобы ты жила.
Я кивнула, вдыхая его запах — дым, кедр и кожу. Мои любимые ароматы.
— Я хочу тренироваться больше. Завтра. Не хочу быть жертвой таких, как он. Потому что… — голос осел, сорвался, — в тот момент, в последний миг… я поняла, что сдалась. Я думала, он все-таки… — я сглотнула, не в силах договорить. — Если бы ты не пришел, Гэвин…
— Но он этого не сделал, — тихо сказал Гэвин. — Я здесь, и ты в безопасности, — он провел пальцами по моей щеке, стирая слезы. — Пожалуйста, не плачь, Элла.
Он поморщился, его теплое дыхание коснулось моего лба.
— Ты сильная, и… — он запнулся, сглотнул.
— И?
Он вздохнул.
— И у меня, черт возьми, сердце разрывается, когда ты плачешь.
Я смахнула слезы тыльной стороной ладони и протянула руку к его лицу — к шраму, пересекающему правый глаз и щеку, к небритой коже, которой мне давно хотелось коснуться.
— Ну… — прошептала я, прикасаясь к нему так же, как он ко мне — мягко, осторожно, будто боясь сломать. — Я, пожалуй, не хочу, чтобы твое сердце разорвалось.
От моего прикосновения его веки опустились, дыхание стало хриплым, сбивчивым. Затем он осторожно отнял мои пальцы от своей щеки, сжал их и поднял меня на ноги.
— Пойдем. Тебе нужно в постель.
— Эм… — я натянула края ночной рубашки на колени и указала на пол, где перед плитой лежали мои грязные, изорванные трусики.
Я подняла взгляд. Лицо Гэвина застыло, твердое, непроницаемое.
— Он успел сорвать их, но дальше не пошел, — выдохнула я, прильнув плечом к его груди. Внезапно я остро ощутила, что под порванной одеждой совершенно голая, и что кто-то может войти и увидеть… слишком много. — Благодаря тебе.
— Оставь их. Им конец, — его голос прозвучал напряженно.
— Да, но… у меня больше нет. — Я собрала вещи всего на несколько дней, а с тех пор, как мы прятались под тем самым скальным навесом в западной Вимаре, мы ничего не стирали. — Нам нужно постирать одежду.
Он тяжело выдохнул.
— Я найду тебе что-нибудь.
Я взвизгнула от неожиданности, когда он нагнулся, подхватил меня под колени и одним плавным движением поднял на руки. Он держал меня так, чтобы ночнушка полностью прикрывала тело, а его ладони даже случайно не коснулись оголенной кожи. Эти мелочи — осторожные, продуманные — сводили меня с ума куда больше, чем его грубость. Он мог быть яростным, беспощадным, почти всегда таким и был, но когда мне требовалась нежность, он становился бесконечно бережным. И казалось, что эту часть себя он берег только для меня.
— Подожди, — я обернулась через плечо. — А тело?
Он развернулся, заслоняя вид.
— Не смотри. Я скажу Даймонду, чтобы он этим занялся.
— Он… часто занимается такими делами?
Гэвин промолчал, просто пошел вперед через кухню, по коридору, вверх по лестнице — неся меня так, будто я ничего не весила.
Быть в его руках значило… все. Я могла бы жить там, в этом коконе силы и тепла, слушая, как бьется его сердце, но два вдавленных следа от серебряных колец под его рубашкой — и под моими пальцами — напомнили, что это невозможно.
Он молча опустил меня на край кровати.
— Останься здесь, — сказал он, остановившись у двери. — Слышишь меня, Элла?
Я уже принесла ему достаточно хлопот за этот день и видела, как он ищет в моих глазах подтверждение, что я послушаюсь. Я кивнула.
Комната погрузилась в тишину. В камине догорали угли, потрескивали, отдавая последние искры. Холод медленно подкрадывался — не тот, что бывает от сквозняка, а другой, старый, знакомый холод одиночества. Я стиснула зубы, напоминая себе, что больше не одна.
Минут через двадцать он вернулся. Не глядя мне в глаза, положил в мои ладони пару белоснежных атласных трусиков с кружевной окантовкой. Даже по виду я поняла — они подойдут идеально.
— Откуда… ты их взял? — я едва удержалась, чтобы не хихикнуть.
— Неважно.
— Ты, случаем, не носил их с собой все это время?
Он выругался.
— Конечно, нет, Ариэлла. У меня… у меня здесь есть место, в Товике, — он провел рукой по волосам. И да — его щеки порозовели. Краснеющий Гэвин Смит — зрелище редкое и восхитительное. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться. — Я провожу тут довольно много времени.
— И собираешь такие… трофеи? От каждой своей победы? — я тихо хихикнула.
Он бросил на меня раздраженный взгляд.
— Это не смешно.
— Немного смешно, — пробормотала я. Я не знала точно, сколько лет прошло с тех пор, как умерла его жена, но была уверена — женщины в его жизни все же были. У любого мужчины были бы. К тому же, его терпение, когда дело касалось разговоров хоть чуть-чуть личных, таяло на глазах, и во мне просыпалось что-то игривое.
— Надень, черт возьми, это белье и ложись спать.
Я вздрогнула — не от грубости, а от паники, проскользнувшей в его голосе.
— Ладно, ладно, — пробормотала я, широко раскрыв глаза.
Он напряженно наблюдал за мной, когда я поднесла трусики к носу проверить, не пахнут ли. Ну а что? Это же загадочные трусики. Выглядели они немного поношенными, но пахли свежестью и чистотой — лавандой.
  
— Они чистые. Никто их не носил.
— Почему у тебя есть женские трусики, которые никто не носил?..