Сильверсмит (ЛП)

— Еще рано, — сказал он наконец, поворачиваясь ко мне спиной. — Тебе стоит сегодня отдохнуть, — остановился, держа ладонь на дверной ручке. — И если когда-нибудь снова почувствуешь, что ты… опустошена или что чего-то не хватает внутри тебя, приходи ко мне.
Прийти к нему? К человеку, которого я едва знаю? Он серьезно?
— Это не предложение, Ариэлла, — добавил он резко.
Сердце упало в пятки.
  
— Откуда ты знаешь мое полное имя? — выдохнула я в спешке. Филипп, мама, Джемма и Оливер никогда не называли меня по имени целиком. Всегда — Ари. Только Ари. Я даже не помнила, откуда сама знаю свое полное имя. Наверное, обрывок истины до падения, застрявший на подсознании, ждущий момента, чтобы встать на место.
Он замер у двери.
— Ты моя королева, — другая его рука сжалась в кулак. — Разумеется, я знаю твое имя.
И вышел.
Напряжение вытекло из меня в дрожащем выдохе, сердце бухало в ушах. Мое полное имя, произнесенное его голосом, согнуло меня пополам, разжигая внутри что-то злое, чужое и неукротимое. Как повторяющийся сон, который я точно видела, но детали… растворились.
Как он мог знать то, о чем я сама не думала уже вечность? Я никому в этом доме не говорила, что меня зовут Ариэлла.
И все же это было правдой.
  
Глава 7
 
Ариэлла
Смит велел мне отдыхать, и тело само умоляло об этом, так что я провела еще два бессонных часа в постели. В голове не отпускали рассказ Джеммы и пророчество. Когда я проснулась, Джемма уже потушила мясо зайца в наваристом рагу и подала мне полную миску. Смит молча следил, чтобы я доела до последней капли. Закончив, я ушла в спальню снова отдыхать. В который уже раз — десятый или двенадцатый — перечитывала одну и ту же книгу, лишь бы отвлечься.
Немного помогало, но большую часть утра я просидела, разглядывая свои бледные, немощные руки. Руки, которым предстояло черпать силу у богов Нириды и уничтожить злого колдуна.
Я нахмурилась, глядя на тонкие пальцы, и покачала головой.
Маловероятно.
Вернулась к книге и позволила себе утонуть в сказке вместо собственных мыслей.
Когда я дочитала, зимнее солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь маленькое оконце, и это означало, что скоро ужин. Я надела теплые тапочки и уселась на стул у окна, ежась от холодного сквозняка, просачивающегося через щели. Я впитывала этот зимний пейзаж. Запоминала его, ведь скоро взгляну на эту поляну в последний раз.
Высокие и тонкие березы торчали из плотного снежного полотна. Безлиственные великаны тянулись к золотисто-красному небу своими длинными пальцами, а голые ветви, словно пряди волос, скрывали от взгляда лес за ними. С этого угла я видела холмы на южной стороне дома и гадала, хватит ли у меня сил пройти их пешком.
И впервые я захотела обрести эту силу. Силу свободно двигаться, исследовать, учиться. Впервые за долгие дни, может, месяцы, я по-настоящему улыбнулась, несмотря на тревогу от того, что вскоре меня вырвут из привычной жизни.
Каз и Эзра должны были вернуться сегодня вечером, и после долгих часов добровольного уединения я вдруг поймала себя на том, что даже жду общения, пусть ради этого и придется выдержать пожирающее присутствие Смита.
С едой стало проще, когда они вернулись, но Джемма настояла, чтобы я съела оставшийся овощной бульон, иначе он бы пропал. Каз и Эзра явились сразу после заката, сгибаясь под тяжестью холщовых мешков с едой и припасами. Джемма сунула мне в руки теплую миску с бульоном и тут же поспешила помогать разгружать ношу. Бульон еще парил, и я подождала, чтобы не обжечься, наблюдая за остальными.
Эзра вытащил из мешка свежее мясо — по виду оленину. Каз достал еще несколько мешков с хлебом и целых восемь початков кукурузы.
Смит, не стесняясь, наблюдал за тем, как я ем бульон. Ни капли сожаления не пряталось в его горящих карих глазах. Когда остальные шутили, он не смеялся, и в глазах его не было радости. Я гадала, кто или что выжгло из него этот свет.
— Вот.
Я подняла взгляд и увидела, что Смит протягивает мне тарелку с хлебом и только что приготовленной олениной. От пара, поднимавшегося над мясом, у меня потекли слюнки.
— Ешь.
— Я сыта, спасибо, — желудок все еще предательски урчал, но я сказала себе, что обойдусь. Нас стало больше, а припасы нужно беречь. — Мы можем оставить это на потом. Я уже доела бульон.
— Мне плевать. Сегодня ты съела только заячье рагу, овощной бульон и запила все водой. Этого мало. Катастрофически мало, — он взял чистые вилку и нож и положил их на стол рядом с тарелкой. — Ты голодна. Ешь.
Но я вспомнила мать и ее вечное «держи себя в форме». Теперь, видимо, для Элиаса Уинтерсона, моего… жениха.
Я вздохнула, готовясь солгать:
— Спасибо, но я не очень хочу.
— А я не спрашиваю.
Горло сжалось.
— Элоуэн сказала, что мне нельзя набирать вес…
— Мне похуй, что эта невыносимая корова тебе наговорила, — голос Смита оставался ровным и спокойным, но кулаки его сжались, как у чудовища, готового броситься. Весь его гнев переместился в глаза, и они полыхнули жаром ярости.
Я сидела, раскрыв рот. Он только что оскорбил мою мать. Я должна была разозлиться, но, как и вчера… было чертовски приятно, когда за тебя заступаются.
Я решила больше не упоминать мать. Последнее, что мне нужно, — это чтобы Смит затаил на нее злобу. Она была далека от идеала, но, как по мне, не заслуживает той ярости, которую этот человек готов был на нее обрушить.
— Ешь, — снова приказал он.
Джемма и Эзра наблюдали с другой стороны стола, застыв где-то между ужасом и весельем.
— Тебе лучше послушаться, Ари, — пробормотал Каз, жуя собственный кусок, и ткнул вилкой в мою тарелку. — Я видел, как он срывается и на куда меньшем.
Я тяжело вздохнула и подчинилась. Они правда приложили усилия, чтобы накормить меня, и он был прав — моей матери здесь не было.
Вкус оленины был насыщен травами и зеленью, которыми питался зверь. В носу защекотали оттенки шалфея, и я вдохнула этот густой аромат, будто от него зависела моя жизнь. Стоило труда сдержать стон, пока мои вкусовые рецепторы благоговейно принимали дар теплого, намазанного маслом хлеба. Я оттолкнула от себя стыд за собственную беспомощность и нашла утешение в ощущении сытости.
— Мне следовало самой попытаться поохотиться… или хоть что-то сделать, — я вложила в голос искреннюю благодарность. — Я никогда не смогу воздать вам должное за это. Всем вам. Мне следовало стараться больше. Мне следовало…
— Вместо того чтобы унижать себя за то, что выжила в одиночку в жестокой, промерзшей пустоте, задумайся, почему тебя вообще оставили здесь, — произнес Смит глухим, холодным голосом. — Нет нужды благодарить нас за то, что мы заботимся о том, чтобы тебе было тепло, чтобы ты была накормлена и в безопасности. Это — самое наименьшее.
Эзра и Джемма открыли было рты, наверное, чтобы заступиться за мою мать, за Симеона, за любого, кто решил спрятать меня здесь, но, бросив взгляд на мою бледную, костлявую фигуру — пусть даже еда и огонь вернули мне немного цвета и жизни, — передумали.
— Кроме того, тебе нужна сила. Завтра рано утром ты начнешь тренировки, — Смит облокотился на стену возле очага, скрестив руки на груди. Он склонил голову вперед, и его карие глаза полыхнули. — Со мной.
Сон снова неохотно пришел ко мне этой ночью. В мыслях роились образы: величественный воин-принц, которому суждено стать моим мужем; тлеющее пламя и вьющиеся лианы; пляшущий ветер и бурные воды; спирали, татуировки-зарубки… и пара ореховых глаз.
  
Внутри гроб был золотым, украшенным резными изящными завитками и цветами. Розами. Странно, ведь можно было бы подумать, что убранство гроба мертвому человеку ни к чему.
Матовое стекло крышки надо мной искажало вид наружу. Рядом со мной, прижавшись, дышало что-то маленькое и теплое, быстро, но ровно. Я не могла разглядеть, что это было, слишком тесно, чтобы даже попробовать повернуться. Я сосредоточилась на собственном дыхании, но воздух казался разреженным.