Сильверсмит (ЛП)

Оголенная рана выглядела ужасно. Следы зубов переплетались с клочьями разодранной, изуродованной плоти.
— С моей рукой все будет в порядке? — я закрыла глаза, пытаясь удержать подступающую тошноту.
Он, должно быть, почувствовал, что меня качает, потому что придвинулся ближе и уперся коленом в край кровати у моего бедра, словно каменной опорой, удерживающей меня на месте.
  
— Останется шрам, — сказал он, — но да, рука заживет.
Я приоткрыла один глаз, наблюдая, как он накладывает легкую мазь на рваную плоть. Сначала жгло, потом стало прохладно.
Я раскрыла оба глаза и позволила себе любоваться всем остальным в нем. Складкой непослушных бровей, когда он сосредоточен. Сильным, прямым носом. Четкой линией мощной челюсти, прикрытой густой, но аккуратной бородой. И больше всего его глазами. Глубокими, темно-карими, сверкающими, даже если он не улыбался. Отвести взгляд было невозможно.
Из любопытства к его реакции я спросила:
— Ты встречал Элиаса Уинтерсона?
Во взгляде Смита на миг вспыхнуло пламя ярости, прежде чем он успел его спрятать. Неудачная попытка скрыть отвращение.
— Не могу сказать, что имел удовольствие, — слова сорвались с его языка, как искра с раскаленного угля, обжегши меня, даже когда я попыталась отстраниться.
Он не затянул повязку так туго, как днем раньше, и когда я попыталась подтянуть ее, мягко приказал:
— Оставь свободнее. Ране нужно дышать.
Я подчинилась, вздрогнув только от трения, когда протянула руку в рукав светло-голубого вязаного свитера, оставшегося от матери.
— Тебе нужно что-то от боли? — спросил Смит, его колено все еще было прижато к моему бедру, словно он боялся, что я соскользну с кровати. — Сегодня может быть хуже, чем вчера.
— А что у тебя есть?
— Ничего необычного, — я не сразу поняла, что это значит, и ждала. — Алкоголь, — уточнил он. — Но не больше одного глотка, для тебя и этого уже будет слишком.
— Не думаю, что это хорошая идея. Филипп много пил, и это было… нехорошо.
Рана теперь была чистой и перевязанной. Я подумала, что он уже собирается уходить, когда его пальцы дрогнули у моего локтя. Его глаза резко встретились с моими — тревога и ярость слились в одно, превращаясь в… беспокойство. Мое сердце пропустило удар.
— Он причинял тебе боль?
— Нет, — выдохнула я, потом прочистила горло. — Нет, — уже увереннее. — Он просто был грустный.
Смит прищурился, словно проверяя… не вру ли я?
— Наверное, потому что ему приходилось каждый день смотреть на меня, я ведь напоминание об измене моей матери.
— Ни хрена из этого не было твоей виной, — его внезапная резкость заставила меня вздрогнуть. — Им повезло, что у них была ты.
— Думаю, они не хотели, чтобы я была здесь, — пробормотала я с горечью, слова сами сорвались с языка, прежде чем я успела их удержать.
— Что? — он прожег меня взглядом. — Что ты сейчас сказала? — Смит резким голосом требовал ответа.
Мои глаза округлились от шока.
— Я… я сказала, что думаю, они не хотели, чтобы я была здесь.
— Почему, на хрен? — его голос дрогнул, лицо исказилось болью. — Почему? — он не отстранился, остался рядом, его тело обжигало теплом, как теплое одеяло.
— Потому что я была такая… опустошенная. Я чувствовала, будто во мне нет ничего живого, — призналась я, слова вырвались, словно яд. Я съежилась от собственной откровенности, ведь едва знала этого человека, но летела к нему словно мотылек с хрупкими крыльями на пламя. — После того падения в подвале я чувствовала, что потеряла слишком много себя, и…
— Падения?
Я кивнула.
— Несколько лет назад. Когда мне было семнадцать, я упала в подвале, ударилась головой и потеряла сознание. Я не помню ничего из жизни до этого.
Смит уставился в постель рядом со мной и медленно кивнул.
— А сейчас? Ты чувствуешь себя так же? — он провел большим пальцем по коже моего локтя, который все еще держал в руке. — Опустошенной?
— Нет, — я сглотнула и подняла на него взгляд.
Он встретил его честно, и мой живот сжался в тугой узел.
— Наверное, тебе неплохо платят за то, что ты обо мне заботишься, — я нервно рассмеялась, лишь бы заполнить гнетущую тишину. — Ты выглядишь слишком обеспокоенным для человека, который только что со мной познакомился и должен просто сопроводить меня из одного места в другое.
— Я здесь не из-за денег, — слова сорвались резко, сильные, как удар.
— Ладно, — я сглотнула ком в горле. — Извини. Ты всегда такой… мрачный?
— Мрачный? — он приподнял брови, безрадостно усмехнулся и аккуратно отпустил мою руку. — Вот это ново.
— Ты просто кажешься… усталым. Или злым, может, — добавила я, съежившись. — Кто тебя обидел? Или, как сказала бы Джемма, кто нассал тебе в кашу? — я снова скривилась. Ну и жуть.
— Это неважно.
— Для меня важно, — я и сама удивилась своей смелостью.
— Конечно важно, — он тяжело вздохнул. — Ты ведь такая.
Его взгляд метнулся к моим губам, пока я судорожно пыталась придумать, что ответить.
— Ты едва меня знаешь.
Он разглядывал свои руки, брови сведены в глубокой задумчивости. Мои глаза скользнули к его татуировкам на предплечьях. Они спиралями обвивали трицепсы, уходили выше локтя, наверняка поднимались по бицепсам, плечам и груди, может, и дальше. Я гадала, что они означают и где заканчиваются.
— Ты права, — он поднялся на ноги. — И можно сказать, что я здесь потому, что умею убивать, чему и тебе нужно научиться.
Жар в животе обратился в ледяной ком.
— Не уверена, что это то, чему я хочу научиться, — пробормотала я.
— Я не могу сказать тебе, кем быть, Ари, — вздохнул он, и во взгляде его мелькнуло что-то неуютное, исчезнувшее так же быстро, как появилось. — Я могу лишь научить тебя думать своей головой и выживать.
— Думать своей головой? — я горько рассмеялась. — За последние два дня я слышала только то, кем я должна быть, что обязана делать. Ни крошки пространства для собственных мыслей. — Слова срывались с губ пугающе легко.
— Тогда создай себе это пространство, — возразил он. — Не позволяй им решать за тебя. Можно? — он кивнул на кувшин с водой на туалетном столике. Я кивнула, зачарованно следя, как он омывает свои огромные, мозолистые руки.
— Звучит так, будто ты отлично знаешь меня после каких-то двадцати четырех часов, — продолжила я, голос прозвучал слишком пискляво. — Настолько, чтобы указывать, что мне делать.
— И я буду указывать, если это гарантирует, что ты научишься сопротивляться, а не уступать другим, — он обвел рукой комнату, весь дом, намекая, что… я уже уступила. — Чтобы ты была готова постоять за себя, когда Алистер Уинтерсон, его внук и их люди поймут, что тебя не удержать на их красивом золотом троне.
Это было оскорбление или комплимент? Неподчинение? Вызов, возможно? Быть иной, чем они захотят. Быть чем-то… большим.
Или же он уже решил, что я проиграю, еще не начав?
— Не кажется ли тебе слегка самонадеянным думать, будто ты лучше меня знаешь, что мне нужно? — притворно дерзнула я.
Его ноздри раздулись.
— А как ты можешь знать, что тебе нужно, если ты сама не уверена в том, кто ты?
Я стиснула зубы и уставилась на него исподлобья. Этот человек — такой жестоко прямой — разжег во мне злость. Заставил хотеть сопротивляться.
— Почему Симеон послал тебя вместо Элиаса Уинтерсона? — спросила я. — С учетом его репутации как военного лидера и моего… жениха.
В его взгляде полыхнуло что-то зловещее, горящее. Челюсть напряглась в недовольстве.
— Ты бы предпочла, чтобы пришел твой жених?
— Я не знаю, я… я не это сказала, — оправдалась я. — Я просто думала, что твоя задача — тренировать меня, чтобы я могла ими руководить, спасти их, а не ненавидеть.
  
— Есть разница между тем, что мне велели, и тем, что я намерен сделать.
Мои глаза распахнулись.
— И что ты намерен сделать?
Взгляд Смита задержался на мне, пока он вытирал руки тем же полотенцем, которым я пользовалась после вчерашней ванны. Его молчание должно было бы пугать, но оно… интриговало, раздражало, и я упрямо не отводила глаз.