Курсант Империи – 10

Челнок вошёл в створ стыковочного порта «Аскольда». Мягкий толчок, лязг захватов, шипение выравнивающегося давления.
Кнутов встал, надел фуражку, проверил орденскую планку – на этот раз осознанно. Ордена были настоящие, заслуженные: два боевых, одна «За отвагу», медаль Александрийской кампании. Немного для полковника, но каждая награда добыта кровью, а не бумажками.
Люк открылся, и коридор линкора встретил прохладой, тишиной и запахом, который Кнутов не чувствовал много лет, – чистого, рециркулированного воздуха с привкусом ионизации. Так пахнут большие корабли: металлом, озоном и порядком.
  
После «Элефанта» с его гулом и казённой вонью нижних палуб «Аскольд» казался дворцом. Широкие коридоры, мягкое освещение, ковровые дорожки – настоящие ковровые дорожки – в офицерском секторе. На стенах – голографические панели с тактическими данными, между ними – стенды с историей корабля: «Аскольд» участвовал в семи кампаниях, уничтожил два вражеских линкора, дважды был флагманом ударных группировок. Почётная доска с фамилиями павших офицеров тянулась от пола до потолка – длинная, густая, как надгробие, которое ещё не закончили писать.
Кнутов шёл по этому коридору и чувствовал себя так, как, вероятно, чувствует бродяга, случайно забредший на приём к губернатору. Мундир – вроде тот же, ордена – настоящие, звание – полковничье. Но всё остальное – нашивка штрафного батальона на рукаве, казарменный загар, единственный глаз – кричало: «Чужой. Не отсюда. Случайный гость.»
Его встретил адъютант генерала Ли – капитан, молодой, подтянутый, в безупречной форме. Представился, пожал руку – вежливо, корректно, как пожимают руку человеку, с которым не планируют общаться дольше, чем требует протокол. И повёл по коридору к конференц-залу, ни разу за всю дорогу не посмотрев Кнутову в глаза.
Не из грубости. Из привычки. Штрафников не замечают – даже их командиров. Это не политика, а рефлекс, выработанный системой, в которой штрафные батальоны существуют где-то на границе между воинским подразделением и утилизационным отходом. Кнутов это знал, принимал и давно перестал обижаться. Обида – роскошь, которую штрафной полковник себе позволить не может.
Офицеры, попадавшиеся навстречу в коридорах «Аскольда», реагировали схоже. Взгляд на нашивку – и мимо. Без кивка, без приветствия. Один каперанг из штаба эскадры посторонился, пропуская Кнутова, и при этом чуть поморщился – то ли от запаха, то ли от нашивки. Кнутов прошёл мимо, не замедлив шага и не повернув головы. Привычка – не безразличие, но вполне рабочая замена.
Конференц-зал располагался на командной палубе – просторное помещение с овальным столом тёмного дерева, голографическим проектором в центре и панорамным обзорным экраном во всю стену. За экраном медленно вращался Новгород-4 – зеленовато-бурый шар, затянутый облаками, уже уменьшающийся по мере того, как эскадра набирала ход.
За столом сидели шестеро.
Комбаты 55-й бригады. Кнутов окинул их быстрым профессиональным взглядом – привычка, от которой невозможно избавиться: оценить, классифицировать, определить степень угрозы.
Четверо подполковников, двое полковников. Возраст – от сорока до пятидесяти пяти. Лица жёсткие, обветренные, с теми характерными складками у рта и глаз, которые появляются не от старости, а от многолетней привычки принимать решения, за которые платят чужими жизнями. Руки – тяжёлые, спокойные, руки людей, которые умеют и командовать, и убивать. Форма безупречная, электронные планки заполнены в три-четыре ряда. Профессионалы. Каратели. Лучшие в своём деле – а дело их состояло в том, чтобы приходить туда, где бунтуют, и уходить оттуда, где больше не бунтуют.
На Кнутова посмотрели. Все шестеро – одновременно, синхронно, как стая, уловившая движение.
И отвернулись.
Не демонстративно – просто потеряли интерес. Как теряют интерес к предмету мебели, который стоит не на своём месте, но не мешает. Кнутов – им не ровня. Факт.
Единственное свободное место было с краю, ближе к двери. Место для гостя. Кнутов сел, положил фуражку на стол, расправил полы мундира. Движения – размеренные, спокойные. Лицо – броня. Внутри – другое: ощущение, знакомое с первого дня на Новгороде. Ощущение человека, которого впустили в комнату, но не пригласили сесть.
Слева – крупный, седеющий полковник с нашивкой командира 1-го батальона. Имя: «Барятинский В.А.» Лицо породистое, волевое, с тем особым выражением спокойного превосходства, которое бывает у людей, привыкших к тому, что мир вращается в их пользу. Барятинский посмотрел на Кнутова – оценивающе, как смотрят на лошадь перед скачками, – и чуть подвинул свой стул. В сторону. На пять сантиметров.
Кнутов отметил. Запомнил. Не отреагировал.
Справа – подполковник помоложе, сухой, с аккуратными усами и внимательными глазами. Командир 3-го батальона – Воронов, если Кнутов правильно прочитал бейдж. Этот не отодвинулся. Бросил на Кнутова короткий взгляд – быстрый, цепкий – и вернулся к планшету. Без презрения, без интереса. Нейтрально. Кнутов мысленно поставил галочку: этот может быть полезен. Или опасен. Или и то, и другое.
Двери конференц-зала разошлись, и разговоры за столом стихли мгновенно – не оборвались, а именно стихли, как стихает ветер перед грозой.
Виктор Ли вошёл без свиты. Один. Невысокий – метр семьдесят, может, чуть больше, – сухой, компактный, с лицом, в котором азиатская скуластость сочеталась с чем-то неуловимо русским в разрезе глаз и линии рта. Коротко стриженные волосы – седые, почти белые. Тёмные глаза – неподвижные, непроницаемые, без единого лишнего отблеска. Мундир – без единой лишней детали, ордена – минимум, только те, которые положены по протоколу. Ни перстней, ни браслетов, ни цепочки. Генерал-майор Ли выглядел так, словно его самого спроектировали по тому же принципу, что и линкор: ничего лишнего, всё для дела.
Он прошёл к своему месту – во главе стола, спиной к обзорному экрану – и сел. Не поздоровался. Не оглядел присутствующих. Открыл планшет, положил перед собой и произнёс:
– Венден-4.
Одно слово. Без вступления, без прелюдии. Голос негромкий, сухой, с той особой точностью, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их слушают с первого слова и не переспрашивают.
Голографический проектор ожил. Над столом развернулась карта – планета, система, тактическая схема. Кнутов подался вперёд.
Венден-4. Система «Венден». Русская колония, присоединена совсем недавно. Аграрно-промышленная, население – около двухсот тысяч. Умеренный климат, равнинный рельеф, один крупный город – он же столица, он же административный центр, он же единственный космодром.
– Месяц назад произошёл вооружённый мятеж.
Ли говорил коротко, рублеными фразами, и каждая ложилась на карту как маркер. Сепаратисты – организованная группа колонистов, выступающая за отделение от Империи и присоединение к Речи Посполитой. Мотив – налоговый гнёт, недовольство губернатором, культурная близость с польскими колониями в соседних системах. Три месяца назад перешли от лозунгов к оружию: захватили столицу, административный центр, космодром. Имперский гарнизон – полторы тысячи человек – блокирован в цитадели на северной окраине города. Держится, но ресурсы на исходе. Без деблокады – ещё три-четыре недели, и всё.
Поддержка извне: Речь Посполитая. Официально – «не вмешивается». Неофициально – поставки оружия, инструкторы, деньги. По данным разведки, сепаратисты получили тяжёлое вооружение: зенитные комплексы «Гусар» польского производства, бронетехнику, полевую артиллерию. И – главное – инженерные подразделения, которые за три месяца возвели оборонительный рубеж вокруг города.
  
– «Линия Пилсудского», – произнёс Ли. Без иронии, без выражения – просто название. – Так они её назвали.
Над столом проявилась детальная схема: полукольцо укреплений, охватывающее столицу с юга и востока – оттуда, откуда ожидался удар десанта. Двадцать километров фортификаций: траншеи в три линии, долговременные огневые точки, минные поля, проволочные заграждения, противотанковые рвы. Западный фланг упирался в горную гряду, северный – в реку. Обойти можно, но через горы – медленно, через реку – под огнём. Лобовая атака с юга – единственный вариант быстрого прорыва.