Курсант Империи – 10
– Кроме того, господин полковник, – голос стал мягче, но точнее, как скальпель, нашедший нужный слой, – у вас аритмия. Предсердная, нерегулярная. Пульс – девяносто восемь в покое. Микрососудистый рисунок на висках указывает на систолическое порядка ста шестидесяти. Тремор правой кисти – второй и третий пальцы. И – поправьте, если ошибаюсь – хроническая язва двенадцатиперстной?
Коридор замер.
Кнутов стоял и смотрел на маленького андроида, который только что прочитал его медицинскую карту – без карты и приборов, по цвету кожи и дрожанию пальцев. Его правая рука – та, что дрожала – медленно опустилась вдоль тела. Пальцы сжались в кулак, разжались. Снова сжались.
– Давно обследовались? – спросила Асклепия.
Десять секунд тишины. Двигатели гудели. Где-то наверху хлопнула дверь.
– Рычков, – сказал Кнутов наконец, и голос его упал на полтона, что для полковника было куда значительнее крика.
– Я!
– Медичку – в лазарет. Оформить как приданный медперсонал при батальоне. Завтра к восьми, к главному хирургу.
– Есть!
– Дворецкого… – Кнутов скосил глаз на сияющую переборку. Молчание длилось ровно столько, чтобы все успели представить худшее. – На хозяйственное обеспечение. Склады, кубрики, коридоры. Подчинение – старшине хозвзвода.
Он повернулся ко мне.
– Если хоть одна жалоба от «Чистильщиков». Если хоть один десантник увидит ливрею в офицерском отсеке – оба андроида вылетят через шлюз в открытый космос. И ты, Васильков, следом. Ясно?
– Так точно.
– Благодарю, вас сэр, – произнёс Ипполит, не выпуская тряпки. – Вы не пожалеете.
Кнутов посмотрел на него. На тряпку. На переборку. Его губа дрогнула – на секунду, не больше. Потом он одёрнул мундир, надел фуражку и пошёл к ангару. Чёткие шаги, прямая спина.
Но правая рука – в кармане.
Когда шаги стихли, Папа повернулся ко мне. На его лице было выражение, которое за месяц знакомства я научился читать: бешенство, смирение и невольное уважение к моей наглости – всё разом, слоями, как краска на борту старого корабля.
– Мажорчик.
– Я
– Головка…, – он не стал договаривать, – я тридцать лет в армии. Меня штрафовали, понижали, чуть не расстреляли. Но ни разу мне не приходилось стоять перед полковником босиком и объяснять, почему в моём коридоре робот с тряпкой.
– Простите, сержант…
– Заткнись…
– Виктор Анатольевич, – подала голос Асклепия.
Папа замер. Плечи его чуть напряглись – едва заметно, но я заметил. При штрафниках он держал дистанцию – грубил, рычал, отмахивался. Привычка. Броня, которую он носил поверх «Ратника» – невидимая и куда более прочная. Но когда рядом были только свои, линия его рта становилась мягче, голос терял полтона.
– Что? – буркнул он.
– Я осталась, – сказала Асклепия. Тихо, без визга, без фонтана эмоций. – Я осталась на борту. Рядом с батальоном.
Она не добавила «рядом с вами». Не нужно было.
Папа посмотрел на неё. Секунду. Две. Потом отвернулся.
– Ложись спать, – бросил он через плечо, уходя в кубрик. – Завтра рано вставать.
Асклепия улыбнулась ему в спину – тихой, почти незаметной улыбкой. Я видел, и Толик, свесившийся с нар, видел, и мы оба промолчали. Есть вещи, которые не требуют комментариев.
Ипполит выждал паузу, обмакнул тряпку в ведро и вернулся к переборке. Мир мог катиться к чертям – но переборка будет сиять.
Я задержался в коридоре. Через минуту из кубрика высунулся Папа – уже в куртке – и бросил:
– Завтра брифинг. Адъютант передал, пока ты тут со своими жестянками возился.
– Что за брифинг?
– Кнут вернётся с совещания – и всё расскажет. Командиры взводов, командиры отделений. – Папа помолчал. – Сказал – будет серьёзно.
– «Серьёзно»? – Толик свесил голову с нар. – Когда Кнут говорил «нормально» – нас кидали на богомолов. Когда «по плану» – мы чуть не сдохли в пещере. А «серьёзно» он ещё ни разу не говорил.
Папа не ответил. Посмотрел на Толика, потом на меня – молча, и молчание это сказало больше, чем любые слова.
– Ложитесь, придурки. Завтра узнаем.
Я лёг. Толик – тоже. Мэри давно спала или делала вид, что спит; с ней никогда не угадаешь. Кроха храпел наверху, и его нары скрипели в такт – жалобно и протестующе. Вибрация двигателей убаюкивала, обволакивала, растворяла мысли.
Папа повернулся к стене и натянул куртку на голову.
В тишине, которая не была тишиной – гул, скрип, далёкие голоса, – Капеллан произнёс, не открывая глаз:
– «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла.»
Тишина. Гул двигателей. Скрип нар.
Потом голос Папы – глухой, из-под куртки:
– Отбой, я сказал.
Глава 3
За толстым стеклом медленно разворачивалась панорама эскадры: серые туши десантных транспортов, хищные силуэты эсминцев сопровождения, россыпь малых кораблей – тральщики, разведчики, суда снабжения. И впереди, в центре всего этого стального стада, – линкор «Аскольд».
Линкор был красив. Не той уставной красотой, которую вдалбливают курсантам на лекциях по военно-космической эстетике, а настоящей – тяжёлой, хищной, опасной. Полтора километра бронированного корпуса, башни главного калибра, антенные массивы, полётные палубы. «Аскольд» не парил в пустоте – он в ней царил. С той спокойной уверенностью, которая бывает у существ, стоящих на вершине пищевой цепочки.
Кнутов поймал себя на том, что любуется. Давно забытое ощущение – он не видел линкоров вблизи с тех пор, как его сослали на Новгород. Столько лет без нормального корабля, без нормальной операции, без ощущения, что ты – часть чего-то большего, чем гарнизон на забытой планете.
А теперь – вот он линкор. Легендарная бригада. Боевая задача.
Полковник расправил плечи. Парадный мундир сидел непривычно: форма, которую он надевал раз в год на День Российской Империи и которая каждый раз напоминала о том, кем он был до Новгорода. «Морская» пехота. Майор Кнутов – тогда ещё с двумя глазами и двумя руками. Тогда ещё – перспективный, нужный, свой.
Потом было ранение и заключение медкомиссий, которое перевёло его из «перспективных» в «списанные». Штрафной батальон на каторжной планете – последняя ступенька перед бездной. Дальше – только отставка и пенсия, на которую не купишь даже приличного гроба.
И вот – кто-то наверху вспомнил. Приписали к 55-й бригаде. К «Чистильщикам». Кнутов знал их репутацию – жёсткие профессионалы, элита внутренних войск. Не самая приятная компания, но – компания. Настоящая боевая часть, а не ссыльный гарнизон на задворках.
Может, дело в богомолах – уничтожение матки и спасение промышленной разработки «Астро-Молота» не осталось незамеченным. А может, просто понадобились четыреста обученных бойцов. Кнутов предпочитал первый вариант, но готовился к последнему. Армия учит одному: надейся на лучшее, планируй худшее. И никогда не принимай комплименты начальства за чистую монету.
Пальцы машинально коснулись орденской планки на груди – проверить, ровно ли, – и это привычное движение вытащило из памяти другое. Зашифрованное письмо, пришедшее в первый день моего после появления в батальоне. Предложение: устранить рядового Василькова А.И. – несчастный случай, богомолы, что угодно. Взамен – сумма, от которой у полковника штрафного батальона перехватило бы дыхание, и – главное – восстановление в прежней должности. Всё, о чём он мечтал.
Он отказался.
Не из благородства – Кнутов не считал себя благородным человеком. Из упрямства. Из той простой и тупой солдатской гордости, которая не позволяет убивать собственных подчинённых за деньги, даже если подчинённый – избалованный аристократ с Новой Москвы, который не знает, с какого конца держать винтовку. Слово офицера. Единственное, что не отобрали комиссии, ни Новгород, ни каторга.
И вот теперь – парадный мундир. Второй шанс, полученный не за предательство, а вопреки ему. А Васильков – жив, здоров и, к изумлению Кнутова, добровольно вернулся в батальон. Мир устроен странно. Иногда правильные решения вознаграждаются с опозданием и не так, как ожидаешь, но вознаграждаются.