Курсант Империи – 10
– А, те…
– Ну вот. Это они.
Новичок посмотрел на нас с тем выражением, которое я помнил по себе – когда впервые увидел Папу. Смесь ужаса и надежды: ужас, что такие существуют, надежда, что они на твоей стороне.
Я бы, конечно, приободрил парня – сказал бы что-нибудь вдохновляющее: мол, не бойся, мы все тут когда-то были новичками. Но Папа уже гнал нас к выходу, а Папа ждать не умеет.
На улице хлестнул горячий воздух – влажный, тяжёлый, пахнущий раскалёнными джунглями и угаром двигателей. Сирена погрузки выла над космодромом – протяжная, низкая, от которой вибрировали зубные пломбы. Батальон стягивался к шаттлам колоннами, и это зрелище – четыреста человек в бронескафах, с оружием, бегущие по бетону – было одновременно впечатляющим и слегка абсурдным. Парад, который опаздывает на собственное начало.
Шаттл номер четырнадцать. Серый, с бортовым номером, написанным краской, которая уже начала облезать. Аппарель опущена, внутри – ряды откидных сидений, тусклый свет, запах машинного масла и чужого пота.
– Загружайтесь! – заорал борттехник. – Быстрее, быстрее! Вылет через семь минут!
Папа погнал свой взвод по аппарели. Штрафники привычно плюхались на сиденья – вещмешки под ноги, винтовки между колен. Я оказался между Толиком и Крохой – классическая позиция: один развлекает, другой греет.
Толик пристегнулся и немедленно завертел головой:
– Тесновато. Можно подумать, этот шаттл проектировали для коротышек, а не для людей. Отдельная просьба к конструкторам: в следующий раз учтите, что у солдат бывают ноги.
– Заткнись, Жгутиков, – взвизгнул Папа..
– Я вас тоже люблю, Виктор Анатольевич.
Аппарель поползла вверх. Лязг гидравлики, щелчок замков. Двигатели загудели – нарастающе, с вибрацией, которая забралась в кости и устроилась там, как дома. Свет мигнул и стабилизировался.
– Внимание, – голос пилота в динамике, скучный и будничный. – Взлёт через минуту. Кому плохо – пакеты под сиденьем.
– 55-я ДШБ, – негромко сказал я Толику. – Слышал что-нибудь о них?
– Штурмовая бригада. – Толик наморщил лоб. – Их ещё называют… как же… «Ассенизаторами»? Нет. «Мусорщиками»? Тоже нет.
– «Чистильщиками», – подсказал Папа.
– Точно. Они подавляют мятежи, зачищают то, что другие не хотят трогать. Грязная работа. – Толик помолчал. – Репутация – так себе. Говорят, после них остаются только воронки и протоколы о смертях…
Он не договорил. Шаттл рванул вверх, вдавив нас в сиденья, и Папа выплюнул фразу непечатным выражением, адресованным гравитации, пилоту и мирозданию в целом.
Новгород-4 уходил вниз. Через иллюминатор напротив я видел, как уменьшаются казармы, ангары, бетонные полосы космодрома, Периметр – и за ним, до горизонта, тёмное зелёное море джунглей. Планета, которая меня чуть не убила. Планета, которая сделала меня тем, кто я есть. И куда я так стремился вернуться ускользала от взора за пеленой облаков.
Толик тронул меня за локоть:
– Ты чего?
– Ничего. Думаю.
– Плохая привычка. – Он помолчал. – Ладно, Санёк. Куда бы нас ни засунули – вместе же?
– Вместе.
– Ну и нормально, – он откинулся на спинку и закрыл глаза. – Разбуди, когда начнётся.
– Что начнётся?
– Неприятности. Они всегда происходят, когда приходит приказ на снятие лагеря и несколько сотен людей в одночасье срываются с места.
Шаттл набирал высоту, и где-то впереди, над облаками, в черноте космоса висела эскадра и тяжёлый десантный корабль, на который нас грузили, как патроны в магазин. А для чего грузят патроны – известно.
Чтобы стрелять…
Глава 2
БДК оказался больше, чем я себе представлял. А я себе представлял много.
Крейсер «Жемчуг», на котором мы до этого летали, казался мне тогда махиной – длиннющие коридоры, ангары, три палубы. Серьёзный корабль, внушительный. Так вот, «Жемчуг» рядом с этой громадиной смотрелся бы примерно как рыбацкая лодка рядом с плавучим доком.
Десантный транспорт класса «Элефант», бортовой номер 1178, – так значилось на табличке у стыковочного шлюза. Без имени – просто номер. В армии любят номера. Номера не обижаются, не ржавеют и не требуют повышения. Стыковочный отсек, в который нас выплюнул шаттл, мог бы вместить весь наш казарменный модуль на Новгороде-4 целиком, с забором и мусорным баком. Потолок терялся где-то наверху, метрах в пятнадцати, стены уходили вдаль, и по ним – коридоры, переходы, лестницы, лифтовые шахты, трубопроводы. Всё серое, стальное, функциональное. Военная архитектура: назначение, назначение и ещё раз назначение. Красота – не предусмотрена бюджетом.
Народу вокруг было столько, что я невольно вспомнил столичный вокзал в час пик. Штрафники нашего батальона, прибывшие раньше, толклись у переходов, ожидая распределения. К ним добавлялись новые партии с каждого стыкующегося шаттла – и в этой толчее нас подхватил офицер-распорядитель, тощий лейтенант с нашивками 55-й бригады и лицом человека, которого заставили нянчиться с чужими детьми.
– «Элефант» рассчитан на два батальона, – бросил он через плечо, ведя нас к трапу. – Вас разместили третьим. Штатных мест нет. Потеснитесь.
– Третьим, – повторил Толик, идущий рядом. – Как лишний палец на ноге.
– Зато полезный, – сказал я. – Для равновесия.
– Ты когда-нибудь видел полезный лишний палец?
Мы спускались по трапам, и с каждым ярусом мир вокруг менялся – словно проваливался в другую эпоху. Верхние палубы – широкие, освещённые, с полковыми знаками 55-й бригады на стенах. Кубрики десантников – просторные, с нормальными койками, с матрасами, которые выглядели как матрасы, а не как мешки, набитые угрызениями совести. Сами десантники – сытые, подтянутые, в форме с иголочки. Бронескафы «Ратник-300» – последнее поколение – стояли в стойках, поблёскивая заводской краской. Наши «двухсотки», побитые богомолами, на их фоне смотрелись как кастрюли рядом с хирургическими инструментами.
По дороге десантники на нас поглядывали. Не все – но те, кто замечал нашивки 13-го штрафного, реагировали одинаково. Кто-то кривился, как от кислого. Один молодой сержант с веснушками, пропуская нашу колонну, отшатнулся к стене – рефлекторно, как от заразы. Мэри повернула голову, посмотрела на него тем особым взглядом, от которого у людей начинает чесаться инстинкт самосохранения, – и сержант очень быстро нашёл себе дело в другом конце коридора.
Ниже. Ещё ниже. Коридоры сужались, потолки наваливались, лампы редели. Вибрация от двигателей забиралась в кости, нарастая с каждой палубой. Пахло машинным маслом, горячим металлом и казённой кислятиной – смесь дезинфекции, пота и смирения.
Нижний уровень нижней палубы. Дно.
Кубрик – коробка три на четыре метра, нары в три яруса по обеим стенам. Шесть мест, один откидной столик, одна лампа, вентиляционная решётка, из которой дуло горячим воздухом с привкусом двигательного отсека. Стены – голый металл, крашеный в тот унылый серо-зелёный цвет, который в армии считается «успокаивающим». Он не успокаивал. Он вызывал желание удавиться полотенцем, но полотенце в комплект не входило.
– Апартаменты, – оценил Толик. – Четыре звезды. Из ста.
Мы разместились молча – с тем автоматизмом, который вырабатывается у людей, неоднократно ночевавших в местах, где удобство является понятием сугубо теоретическим. Папа кинул вещмешок на нижние нары у двери – командирская позиция, ближе всех к выходу. Я – на средний ярус. Когда Кроха полез на верхний, нары издали протяжный стон, от которого Толик, устраивавшийся этажом ниже, инстинктивно прикрыл голову руками.
– Если ты рухнешь, – сообщил он потолку, в котором проминалось днище Крохиных нар, – я буду преследовать тебя по загробным инстанциям.
Металл скрипнул ещё раз – обречённо, жалобно – и затих, смирившись с судьбой.
За стеной, в коридоре, не утихал поток людей – штрафники из других рот размещались в соседних секциях. Три батальона на корабле, рассчитанном на два, – не теснота, а принудительная социализация. Штрафники делили коридоры с десантниками «Чистильщиков», которых нехватка мест загнала на нижние ярусы, и вынужденная дележка уже приносила первые плоды.