Курсант Империи – 10
Потом Свиблов опустил руку. Отвернулся. И пошёл прочь – не быстро, не медленно. Ровным шагом человека, который запомнил всё и не забыл ничего.
– Кажется, он не знает, – я повернулся к Папе, когда фигура лейтенанта растворилась за контейнерами.
– Заткнись, мажорчик, – отрезал Папа. Тихо. Без обычной ругани. Это было хуже.
– Но догадывается, что как-то странно он получил дыру в собственной шкуре в том бою, – сказал Капеллан, и его голос звучал как обычно – ровно, негромко. Но в глазах стояло нечто такое, отчего я предпочёл послушаться и заткнуться.
Тему закрыли. Пока.
Дежурный высунулся из окошка:
– Рычков! Полковник на связи. Примет через пять минут.
Папа кивнул мне:
– Пошли со мной. Остальные – ждите здесь. Жгутиков, если кто-нибудь из вас влипнет во что-нибудь за эти пять минут…
– Сержант, обижаете, – сказал Толик. – За кого вы нас принимаете?
– За тех, кого приходится вытаскивать из неприятностей чаще, чем я меняю носки, – буркнул Папа, постепенно входя в роль отца-командира. – Пошли, Васильков.
Штабной модуль изнутри – одноэтажный, стальной, утилитарный. Прохлада кондиционера ударила по лицу как компресс. Гудение серверов, запах кофе и нервов. Робот-секретарь он же адъютант Кнутова – молча кивнул на дверь кабинета.
Кнутов сидел за столом.
Стол – тот же, завален планшетами, бумагами и пустыми стаканами. Голограмма карты Новгорода-4. Полковник – тот же: жилистый, одноглазый, с лицом, вырубленным из дерева, которое забыли отшлифовать. Но я заметил – вокруг единственного глаза залегли новые морщины. Густые, глубокие. Не от старости, а от бессонницы и решений, которые стоят людских жизней.
Он поднял голову. Посмотрел на Папу. Потом – на меня.
Пауза.
– Рычков, – сказал Кнутов, показывая на циферблат часов.
– Виноват, господин полковник. Транспорт…
– Знать не хочу. – Кнутов поднял ладонь. – Рапорт уже лежит. Разберусь после погрузки. Если доживём.
Папа вытянулся:
– Есть, господин полковник!
Кнутов перевёл взгляд на меня. Его единственный глаз – карий, тяжёлый, как свинцовый грузик – остановился надолго. С тем выражением, которое я видел у него лишь однажды: когда он рассказывал мне о моём отце и о том, как меня отправили на Новгород, чтобы я не вернулся живым.
– Васильков, – произнёс он. – Ты.
– Я, господин полковник.
– Я же подписал тебе характеристику. Положительную. Тебя должны были демобилизовать. Из моего батальона. – Каждую фразу он отчеканивал, как гвоздь вбивал. – И вот ты снова стоишь здесь и мозолишь мне глаз.
– Так точно.
– Зачем припёрся?
Я мог бы рассказать про ушкуйников, про Ташу, про бесконечные попытки убийства, объяснить, что на Новгороде-4 с богомолами безопаснее, чем на Новой Москве. Но Кнутов был не тем человеком, которому нужны длинные объяснения.
– Здесь мои друзья, – сказал я.
Кнутов посмотрел на Папу. Папа смотрел в стену.
– Доброволец, значит.
– Так точно.
Что-то сдвинулось в его лице – не потеплело, нет. Но стало чуть менее каменным.
– Ну, мне лишние бойцы не помешают. Особенно сейчас. – Он встал из-за стола, подошёл к карте и ткнул пальцем в орбитальную схему Новгорода-4, в россыпь точек, обозначавших корабли эскадры. – Тринадцатый штрафной приписан к пятьдесят пятой десантно-штурмовой бригаде «Чистильщики». Настало время поработать.
Он обернулся.
– Поработать, Васильков. Не богомолов гонять.
– И куда мы?
– В своё время узнаешь. – Кнутов вернулся за стол. – Погрузка через два с половиной часа. Шаттл четырнадцатый. Получить снаряжение, отметиться, быть без опозданий. Вопросы?
Вопросов было штук сорок – начиная с что за такие «Чистильщики» и заканчивая «а нас точно не расстреляют за опоздание?». Но по лицу Кнутова читалось ясно: время вопросов прошло. Наступило время выполнения.
– Никак нет.
– Свободны.
Мы отдали честь и вышли. В коридоре Папа шумно выдохнул – как паровой котёл, которому наконец открыли клапан.
– Пронесло, – сказал он.
– Пока что.
– Слушай, тебе обязательно портить момент?
– У меня талант.
Наши ждали на месте. Толик, как и было обещано, ни во что не влип – хотя обнаружился подозрительно близко к группе незнакомых штрафников, которым что-то оживлённо рассказывал, причём те хохотали. Мэри не сдвинулась с места ни на сантиметр – скрещённые руки, рентгеновский взгляд. Кроха доел сухарь и, судя по блуждающему взору, подыскивал следующий. Капеллан делал вид, что задремал.
– Собираемся, – скомандовал Папа. – В казарма, получить снаряжение, у нас два часа. Шаттл номер четырнадцать. Кто опоздает – лично удавлю.
– А куда летим-то? – спросил Толик.
– Куда скажут. Тебе не всё равно?
– Мне – нет. Я планировал отдых.
Папа оценил шутку коротким матом и движением руки, означавшим «за мной».
Казарма встретила нас гулким полупустым эхом – половина нашей роты уже погрузилась на ранние шаттлы. Оставались те, кого распределили на поздний рейс, и мы – опоздавшие. Каптёр, толстый и злой, как все каптёры во всех армиях всех времён, выдавал снаряжение с выражением человека, у которого лично отбирают нажитое непосильным трудом.
– Бронескаф, комплект, штук – шесть, – перечислял он, выкладывая на стойку. – Винтовка, штук – шесть. Магазины – по восемь на ствол. Гранаты – по четыре. Сухпай – на три дня. И чтоб вернули. Особенно гранаты.
– А если не вернём? – уточнил Толик.
– Тогда рапорт на вас. Лично напишу.
– Второй рапорт за сегодня, – вздохнул Толик. – Бюрократия процветает даже здесь.
Я принял знакомую тяжесть «Ратника» – компактно собранные нагрудник, наспинник, поножи, перчатки. Пальцы легли на крепления по памяти: активация – палец к сенсору, зелёный мигнул, сервоприводы тихо зажужжали, подстраиваясь под мышцы. Выдох. Вторая кожа.
Винтовка тоже легла в руки уже как родная – ШАВС, тяжёлая, надёжная, с отверстием для плазменного штыка. Проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Руки делали это сами – вроде бы неделя на Новгороде, а вбила автоматику в пальцы намертво.
– Смотри-ка, – хмыкнул Папа, наблюдая за мной. – Руки помнят.
– Руки-то помнят. Спина – нет.
– Спина привыкнет. Она у тебя молодая.
Мэри облачилась быстрее всех – как обычно. Проверила штык: выдвинула, голубая кромка мигнула, убрала. Два пистолета на бёдрах. Готова. На всё про всё – минута.
Кроха натянул «Ратник» с ожидаемыми затруднениями: стандартный комплект на его габариты не рассчитан, и застёжки на груди стонали от натуги, как мост под танком. Пулемёт – его персональный, тяжёлый, сорокакилограммовый, который он обнимал как ребёнка – каптёр выдал с особым страданием на лице.
– Там ленты-то проверь, – проворчал толстяк. – Опять скажешь, что не хватает. Знаю я вас…
Кроха молча посмотрел на каптёра. Каптёр отступил на шаг.
Капеллан экипировался в тишине, с той спокойной тщательностью, которую я видел у него всегда. Каждую застёжку – проверил. Каждый магазин – пересчитал. Винтовку осмотрел, как врач осматривает пациента: без эмоций, но с полным вниманием.
За стеной казармы доносился голос Асклепии – она что-то горячо объясняла кому-то про «лицензированного медицинского специалиста» и «полевую аптечку первой необходимости». Ипполит, если верить звукам, в очередной раз проигрывал битву с гравитацией. В суматохе погрузки два андроида терялись в толпе, как щепки в бурном потоке.
Мы оделись, вооружились, проверили друг друга – застёжки, крепления, боезапас. Папа обошёл строй, по привычке прикрикнул на Толика за криво затянутый ремень, поправил Крохе наплечник, и кивнул.
– На выход.
Я закинул вещмешок на плечо, и в этот момент услышал, как один из новичков – молодой, совсем зелёный, сидевший на нарах с растерянным видом человека, попавшего на чужой праздник – спросил у своего соседа, кивая на нас:
– Это кто такие?
– Это Папа и его бешеные, – ответил сосед, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на почтение. – Они тут богомолов по росту строили…