Воображаемые жизни Джеймса Понеке

Но у Билли тоже было что сказать.
– Хеми, ты, тварь маорийская! – заорал он, когда я оказался перед ним. – Генри нигде нет. Даже найти ее не могу. И это ты виноват, педик несчастный!
– Мне очень жаль, Билли. Я потерял всякое чувство меры и правила приличия. Прости меня, позволь мне объяснить. Давай вместе найдем Генри.
– Нет. Она ушла. Сказала оставить ее в покое. Сказала мне убираться прочь на мои проклятые корабли и что между нами все кончено. Думаю, Хеми, думаю, она считает, что это то, чего я хотел. В конце концов, я запал на нее, когда она была в брюках.
  
Тогда я попытался произнести речь, но мы оба были слишком невосприимчивы, чтобы правильно понять друг друга. Билли поднял палец и несколько раз ткнул меня в грудь.
– Держись от меня подальше, Джимми-Джеймс. Я знаю, кто ты такой. Всегда это подозревал. Мне было плевать, но тут тебе взбрело в голову взять и все испортить, а? Испортить для нас всех. Где моя девушка? – Билли развернулся и кинулся к двери, и я подумал, что ему нельзя быть в одиночку, ни ему, ни Генри нельзя ходить по улицам в одиночку в таком состоянии.
Но потом мои друзья Эрни с Эсмерельдой взяли меня за руку, и я последовал за ними, чтобы сесть рядом и выслушать. Это был их праздник. Это было их прощание. Они были добры ко мне, были добры ко всем, с кем сталкивались по жизни, а я весь вечер ими пренебрегал. Я сказал, что я буду скучать по ним, что они были самыми успешными, независимыми людьми нашего рода занятий и в целом мире вообще, и пожелал самому себе и своим друзьям такой же размеренной жизни, как у них. А потом я пал духом.
– Не плачь, Перчик, – сказала Эсме, поглаживая меня по лбу. – Ты должен быть сильным. Как же мы уедем из Лондона, если будем беспокоиться о тебе? Пообещай нам, что позаботишься о себе.
– Да, милый друг. Теперь ты часть нашей семьи, и мы вернемся в Лондон через год или два. Мы будем ждать тебя наверху, здесь, в «Лоне»!
– И не опаздывай, Индейчик.
– Я правда надеюсь, что увижу вас, когда вы снова будете в Лондоне, хотя не знаю, где буду сам. – Я уже ничего не знал. – Мне было отрадно познакомиться с вами, потому что вы всегда относились ко мне как к whanau [70].
Их глаза вопросительно расширились.
– Это значит «семья».
Я подержал каждого из них за плечи, долго прижимаясь носом к их носам.
– Скажешь тоже! – заявила Эсме, но ее глаза были на мокром месте, и она вытащила из кошелька, привязанного на талии, носовой платок.
Эрни прижался ко мне лбом и взял меня за руки.
– Будь тем, кто ты есть, мальчик, и никому не позволяй делать из себя кого-то другого. – Голос у него был более хриплый, чем обычно.
Я наблюдал за тем, как Эрни с Эсме обходят гостей, и думал, что мне должно было быть стыдно, потому что я не знал, кем я был. Вот они знали, кем были и чего хотели. Как можно соответствовать тому, чего сам не знаешь? После всего моего щеголяния по Лондону я чувствовал себя ничем. Мои друзья уезжали или уже уехали, или, возможно, больше не захотят меня видеть. Я был опустошен и начинал понимать, что мне не хватало не просто людей, а своего собственного очага.
  
Глава 15
 
Мое будущее, я затянул последнюю главу своего рассказа, потому что не хочу переходить к следующей. В моих мечтах твой мир стал более просвещенным, невинным, простым, чем то время, в которое живу я. Когда говорят о пути к прогрессу, мне видится эпоха, где равенство и свобода соседствуют с миром и гармонией, а насилие не считается средством достижения цели. Разве в Библии не говорится о льве, возлегшем рядом с агнцем? Я нахожу свидетельства этому во всех чудесных изобретениях Лондона, в художественных и научных обществах, деловито создающих новые миры, и если Империя действительно велика, разве она не поставит тиранию вне закона и не сделает всех мужчин и женщин равными? Иначе зачем королеве дана власть над такой большой частью Земли? Возможно, жертвенность и отчаяние тех, кто сейчас живет и работает в грязи, дабы другие наслаждались комфортом, будут вознаграждены; возможно, через несколько поколений никому не понадобится вести такую жизнь. Уверенность в том, что ты, мое будущее, живешь в эпоху, когда искоренены насилие и эксплуатация, немного успокаивает мое сердце.
Так что прости меня, ведь ты наверняка не привык к сценам, которые появятся на этих страницах, и правда в том, что они страшат меня самого. Теперь, когда я лежу здесь и пишу, мне кажется, что так или иначе я всю жизнь бежал от этого.
Я почти дошел до дома, когда Антробус нашел меня и громко окликнул по имени. Он был позади, на расстоянии нескольких домов. Я узнал его голос, едва услышав, и понял, что причина, по которой он внезапно оказался здесь, в моем районе, задолго до рассвета, не может быть доброй. Меня поражает, как можно мгновенно понять, даже в состоянии алкогольного опьянения и глубокой усталости, что мир раз и навсегда изменился. Я почувствовал, как скрутило в низу живота – настойчивый позыв опорожнить желудок и кишечник.
– Понеке, подождите, боюсь, мне очень срочно нужна ваша помощь.
Его слова были до странности осторожны, несмотря на панику, которую я в них почувствовал, как будто он использовал их как стену, чтобы защитить меня от того, что скрывалось на другой стороне. Я втянул голову в плечи и повернулся.
Все, что мне нужно было знать, было на потрясенном лице моего друга, в его закатанных рукавах, по тому, как он заламывал руки, с силой сжав их в один двойной кулак.
– Хеми, пожалуйста, быстрее.
Раньше он никогда не произносил моего имени таким тоном.
Потом он побежал прочь, а я пытался поспеть за ним, не споткнувшись по дороге. С большой поспешностью мы вернулись через Мерилибоун и Сохо к реке и проследовали дальше по набережной, пока не оказались в четырех или пяти улицах от «Хвоста русалки». Мистер Антробус привел меня к массивному зданию из серого камня.
– Боюсь, это Билли, Хеми. Он все никак не сдвинется с места, но он уже выдвинул обвинение и должен уйти.
– Обвинение?
– О Хеми. Дело в Генри. Там были молодые джентльмены. Они увидели его, Хеми. С Генри.
– Они увидели?.. Что они увидели?
– Будет лучше, если мы вместе все расскажем, как только вы его уведете.
Я все еще ничего не понимал. Я чувствовал, что оставил позади что-то очень важное, то, на чем держались все наши судьбы. Я последовал за мистером Антробусом, который привел меня к входу дома магистрата, и слуга пропустил нас внутрь. Никто не выказал радости по поводу нашего появления в столь поздний час, в том числе сам Билли, весь красный, неподвижный, со шляпой в руках. Я еще никогда не видел его в таком смятении – и где была Генри?
– А теперь уходите, молодой человек, вместе со своими товарищами. – Магистрат был суров и в одном халате.
– Если позволите, сэр, мне бы хотелось получить от вас заверение, что обвинение будет предъявлено.
– Я не могу вас ни в чем заверить. Я рассмотрю этот вопрос утром и оценю… ситуацию. Вовлеченные господа будут допрошены. Вы их опознали.
Его тон давал понять, что прием окончен, но Билли не был удовлетворен.
– Сэр, я требую…
– Вы требуете? Я не думаю, что вы в том положении, чтобы требовать. Вы сами намекнули на обстоятельства, в которых вы и ваша… дама подверглись нападению. Нетрадиционные, если вежливо выражаться. Я дал вам слово, что проведу расследование. А теперь ступайте, сделайте одолжение. Хорошего вечера.
Магистрат вышел из комнаты, и слуга двинулся к Билли, который выглядел так, словно был готов последовать за хозяином дома в его личные комнаты. Он провел пальцами по волосам. Я подошел, чтобы взять его за руки, но он отмахнулся от меня, оглядев со злобой. В его взгляде блестела целая лужа ненависти.
  
Наконец Билли вышел, понурившись, и больше не смотрел на меня и никак не замечал моего присутствия.
– Где она? – Вопрос был адресован мистеру Антробусу.