Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

Я зачеркнул плоский поршень и нарисовал в нем углубление. Чашу. С хитрыми, закругленными краями.
— Камера сгорания в поршне. Мы выберем металл в центре. Сделаем ямку, похожую на бублик. Когда поршень пойдет вверх, он вытеснит воздух с краев в центр. Получится тор. Вихрь. И форсунка будет бить прямо в этот ураган.
Мирон подошел ближе, разглядывая рисунок.
— Это ж разбирать надо… — простонал он. — Снимать головку, вынимать шатун… Поршень на станок, резец фасонный точить… Дня три работы, не меньше.
  
— И с эксцентриком насоса играть, — добавил я. — Надо пересверливать крепление, сдвигать момент впрыска позже. Градусов на пять, может даже десять.
Тишина стала еще гуще. Три дня. Опять разборка, грязь и масло. Опять сомнения. Я видел по их лицам: вера пошатнулась. Они ждали чуда сегодня. Ждали, что железяка зарычит и начнет крутиться сама, оправдав все эти месяцы каторжного труда. А получили ожог, дым и необходимость начинать всё сначала.
— Может, ну его? — подал голос Семён, не глядя мне в глаза. — Андрей Петрович, паровики-то работают. Верные и понятные. Дров накидал — едет. А тут… бесовщина какая-то. Руки рвет, время жрет.
Подмастерья закивали. В их глазах читалось желание вернуться к понятной лопате и кайлу.
Я встал, выпрямился во весь рост и оглядел их всех — чумазых, уставших и… разочарованных.
— Не выйдет, говорите? Бесовщина?
Я прошелся вдоль верстака, касаясь рукой инструментов.
— А вы думали, как это бывает? Думали, я волшебное слово знаю? «Трах-тибидох» — и поехали? Нет, мужики. Мы с вами не в сказке. Мы инженеры. Ну, почти.
Я остановился перед Семёном.
— Ты когда дом рубишь, у тебя всегда с первого венца всё ровно ложится? Или бывает, что чашку перерубаешь, подгоняешь?
— Бывает, — буркнул он.
— Вот то-то и оно. Мы сейчас узнали самое главное. Мы не проиграли. Мы получили данные. Мы узнали, что впрыск ранний, а смесеобразование — дрянь. Это цена знания. Ошибка — это не провал. Это ступенька. Никто на свете — слышите меня? — никто на свете не сделал новый двигатель с первого пинка. Ни Уатт, ни Черепановы, — я посмотрел на чудо-гениев современности. — Все они сидели в грязных цехах, бинтовали обожженные руки и думали: «Какого хрена оно не работает?»
Я повернулся к Мирону.
— Мы разберем его и проточим поршень. Мы сдвинем фазу. И мы будем делать это до тех пор, пока эта сволочь не заработает. Потому что другого пути у нас нет. Либо мы ездим на дровах и зависим от каждой березы, либо мы заставляем эту штуку пить нефть и возить нас на край света.
В углу цеха что-то шаркнуло. Матвей, который всё это время сидел на ящике, попыхивая погасшей трубкой, кряхтя поднялся.
Он подошел к двигателю, похлопал его по остывающему цилиндру шершавой ладонью, как старого коня.
— Мой дед, царствие ему небесное, первую свою домну десять раз перекладывал, — проскрипел он в тишине. — Десять раз! То козел застынет, то свод рухнет, то тяги нет. Все смеялись. Дураком его кликали. А на одиннадцатый она потекла. И чугун пошел такой, что англичане с руками отрывали.
Он обвел всех тяжелым взглядом из-под кустистых бровей.
— А тут — тьфу! Всего-то второй раз чихнул. Железо — оно характер имеет. Оно проверяет: достоин ты его или так, погулять вышел. Слабых оно ломает. А упрямым — служит.
Матвей сплюнул на пол и повернулся к Архипу, которому Аня уже заканчивала бинтовать руку.
— Ты, кузнец, не скули. Шрам — украшение мужчины. Зато теперь знаешь, как не надо веревку держать.
Архип криво усмехнулся.
— Да знаю уж… Наука, чтоб её.
— Вот и ладно, — Матвей хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Мирон, тащи инструмент. Разбираем шарманку. Нечего ей прохлаждаться. Поршень сам себя не выточит.
Напряжение в цехе сломалось, как сухая ветка. Люди задвигались. Загромыхали инструменты. Усталость никуда не делась, но из неё ушла безнадежность. Осталась просто работа. Тяжелая и грязная, но понятная работа, которую надо сделать.
Я посмотрел на Аню. Она стояла у входа, сжимая в руках чистую ветошь. Она не сказала ни слова, но в её взгляде я прочитал всё, что мне было нужно. «Мы справимся».
Я кивнул ей и взялся за ключ.
— Клади головку на верстак, Мирон. Начнем с трепанации.
* * *
Грифель карандаша с отвратительным хрустом прорвал плотную бумагу чертежа, оставив рваную борозду прямо поперек аккуратно вычерченного цилиндра. Я с силой отшвырнул огрызок в сторону. Он глухо стукнулся о бревенчатую стену конторы и откатилась под стол.
Свет одинокой керосиновой лампы выхватывал из полумрака разбросанные по столешнице эскизы, исписанные расчетами листы и мои собственные руки, все еще перепачканные въевшимся маслом. Внутри клубилась глухая, едкая злость. Я злился не на Архипа, который поранил руку, и не на железо, ответившее нам жестким отказом. Я злился исключительно на самого себя.
Инженер недоделанный. Я ведь прекрасно знал теорию. Знал о том, как важен момент впрыска топлива, знал про необходимость вихревой камеры в днище поршня для нормального смесеобразования. Читал об этом, щупал своими руками там, в прошлой жизни. Но здесь, среди уральских снегов, почему-то позволил себе роскошь понадеяться на пресловутое «авось». Решил, что солярочный туман сам чудесным образом найдет кислород и вспыхнет в плоской камере сгорания. Схалтурил. Поспешил, ослепленный азартом. И получил закономерный удар чугунной дубиной по амбициям.
Дверные петли негромко скрипнули, впуская в прокуренный кабинет немного свежего морозного воздуха. Аня вошла неслышно, стараясь не стучать каблуками сапожек по половицам. В ее руках подрагивал небольшой жестяной поднос с двумя дымящимися глиняными кружками.
Она придвинула табурет, поставила одну кружку передо мной — прямо на край испорченного чертежа — и села рядом. Она обошлась без тяжелых вздохов, утешающих похлопываний по плечу и слов о том, что первый блин всегда комом. Аня была слишком умной женщиной, чтобы лезть с жалостью к мужику, чье эго только что размазало по стенке отдачей неисправного механизма. Она понимала: мне нужно пережевать эту неудачу в одиночестве, пропустить ее через себя, чтобы она превратилась в сухой, безэмоциональный опыт.
Мы сидели молча минут десять. Только негромко за окном гудел ветер, трепля голые ветви деревьев. Я обхватил горячую кружку ладонями. Тепло обожгло огрубевшую кожу, постепенно возвращая меня из пучины самобичевания в нормальную реальность.
— Я банально поторопился, — наконец произнес я. Разлепил пересохшие губы, и голос прозвучал неприятно сипло. — Небось хотел, чтобы этот кусок металлолома рыкнул с первого поворота ключа.
Я покосился на Аню. Она смотрела на меня внимательно, чуть прищурив глаза.
— Только это ни черта не вездеход заводской сборки, — я усмехнулся, глядя на плавающий в чае листик заварки. — Это зародыш. Кривой и сырой эмбрион. Его выращивать надо, выхаживать каждую детальку, а не дубасить по нему с наскока.
Аня отпила из своей кружки, аккуратно поставила ее на стол и деловито поправила выбившуюся из прически прядь волос.
— Лирику оставим для мемуаров, инженер, — сказала она невозмутимо. — Сколько дней тебе нужно на доработку?
Формулировка вопроса мгновенно заставила мозг включиться в привычный ритм. Я начал загибать пальцы, озвучивая список задач.
— Зависит от того, как быстро управимся со станком. Три-четыре дня, если спать будем по очереди.
Я придвинул к себе чистый лист, достал из-под стола огрызок карандаша и быстро накидал схему.
  
— Сначала снять поршень. Потом загнать его на токарный и выточить камеру в днище. Такую аккуратную лунку, чтобы воздух закручивался бубликом. Следом перенести отверстие под форсунку на головке. И главное — пересверлить крепеж эксцентрика на валу. Угол нужно менять кардинально.
Аня кивнула, вытащила из кармана передника свой неизменный блокнот в кожаном переплете и достала карандаш. Грифель зашуршал по бумаге, фиксируя сухие факты поверх наших общих иллюзий.