Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7

— Веревку! — скомандовал я.
Архип притащил моток толстого пенькового каната, пропитанного смолой так, что он стоял колом. Мы закрепили узел в специальном пазу на маховике, и кузнец начал наматывать витки. Раз, два, три. Пенька ложилась в канавку плотно, с характерным скрипом.
— Нужны четверо, — сказал я. — И чтоб не зевали. Как дернет — отпускайте, иначе руки оторвет.
Вызвались сам Архип, Семён и двое крепких парней из подмастерьев. Они взялись за свободный конец каната, уперлись ногами в земляной пол, набычились, как бурлаки на Волге перед рывком баржи.
  
— Декомпрессор открыт? — спросил Ефим, заглядывая мне через плечо.
Я проверил рычажок на головке цилиндра. Клапан был поджат. Сейчас внутри «сердца» была дыра наружу — никакой компрессии, только инерция железа.
— Открыт. Ну, мужики… Поехали! Раскручивайте!
Четверка навалилась. Маховик, эта двадцатипудовая чугунная дура, неохотно сдвинулся с места. Сначала медленно, со скрипом в непрогретых подшипниках. Поршень ходил в цилиндре вхолостую, гоняя воздух туда-сюда через открытый клапан.
— Веселее! — крикнул я. — Инерцию набрать надо! Тяни!
Они побежали, выбирая канат. Маховик начал набирать обороты. Ух… Ух… Ух… Тяжелое дыхание металла наполнило мастерскую. Раздался свист всасываемого воздуха. Поршень летал вверх-вниз, смазывая зеркало гильзы маслом.
Скорость росла. Семён покраснел от натуги, жилы на шее у Архипа вздулись канатами. Маховик превратился в серую размытую полосу. В нем проснулась страшная сила — накопленная энергия движения.
— Сейчас! — заорал я, перекрывая гул. — Бросай!
Мужики отпустили конец каната, отскочили в стороны, тяжело дыша. Маховик крутился по инерции, жадно пожирая секунды свободного хода.
Я рванул рычаг декомпрессора. Клапан захлопнулся.
Звук мгновенно изменился. Свободный, летящий свист сменился глухим, утробным уханьем. Инерция маховика встретилась со стеной сжатого воздуха. Не меньше двадцати атмосфер. Поршень шел вверх, сжимая газ в раскаленный кирпич, и каждый оборот давался железу с боем.
Обороты начали падать. Раз… Два…
Я смотрел на толкатель топливного насоса. Эксцентрик подходил к пику.
Щелк!
Крохотный плунжер ударил по топливу, которое уже под давлением пошло через иглу форсунки.
Мы все подались вперед, забыв дышать.
  
Глава 22
 
Крохотный плунжер ударил по топливу, которое уже под давлением пошло через иглу форсунки.
Мы все подались вперед, забыв дышать.
И… ничего.
Маховик, потеряв энергию на сжатие, сделал еще пол-оборота, качнулся, словно пьяный, и замер. Внутри цилиндра стояла тишина. Мертвая и оглушительная тишина. Ни вспышки, ни дымка.
— Не схватил, — констатировал Мирон упавшим голосом.
— Холодный, — сказал Архип, вытирая пот со лба рукавом. — Железо ледяное, воздух не нагрелся.
— Еще раз! — скомандовал я, не давая унынию заползти в цех. — Разогреем трением! Давай, наматывай!
Снова канат. Снова бурлаки уперлись сапогами в утоптанную землю. В этот раз они тянули злее, с остервенением. Маховик раскрутили так, что пол под ногами задрожал.
— Закрываю!
Удар компрессии. Железо застонало.
Щелк! — сработал насос.
ПФФФ!
Из выхлопной трубы вылетело облачко сизого, вонючего дыма. Слабый и жалкий хлопок. Словно кто-то чихнул в пустом колодце.
Маховик дернулся, сделал оборот по инерции, но следующая вспышка не произошла. Он снова встал.
— Был дым! — крикнул Раевский, тыча пальцем в трубу. — Видели? Белый дым!
— Видел, — кивнул я. — Солярка испарилась, но не сгорела толком. Вспышка была, но слабая. Не толкнула она поршень, только пукнула.
— Мало топлива? — спросил Ефим.
— Или воздуха мало, — предположил Мирон.
— Еще раз! — я чувствовал, что мы близко. Зверь дышит. Он просто еще не проснулся. — Архип, соберись! Крутаните его так, чтоб он сам испугался!
Кузнец сплюнул на ладони. Глаза у него налились кровью.
— А ну, взяли! — рыкнул он на парней. — Порвем, но запустим!
Третья попытка была самой яростной. Канат натянулся как струна. Мужики бежали, срывая ногти, раскручивая махину до визга.
Я закрыл декомпрессор.
Удар. Маховик, обладая бешеной энергией, легко проскочил первую верхнюю мертвую точку. Сжатие прошло идеально.
Щелк!
Впрыск.
И тут случилось то, чего я боялся, но где-то в глубине души ожидал.
БА-БАХ!
Звук был не мягким дизельным рокотом, а резким металлическим ударом, словно кувалдой со всего размаху врезали по блоку цилиндров.
Маховик, который только что летел вперед, вдруг встал колом. Мгновенно. Вся его чудовищная инерция наткнулась на стену взрыва, который произошел слишком рано.
Газы ударили по поршню, когда он еще шел вверх. Они не толкнули его вниз, вращая вал, они попытались отбросить его назад.
Сила действия равна силе противодействия.
Тяжеленная чугунная болванка дернулась и с дикой скоростью крутанулась в обратную сторону.
Канат, который Архип не успел до конца сбросить с руки, натянулся.
— А-а-а! — заорал кузнец.
Веревка свистела, как кнут. Маховик вырвал её из рук остальных, но петля на конце захлестнула запястье Архипа. Его дернуло к двигателю. Благо, масло, которое Архип не вытер сыграло как смазка и петля соскочила с руки, лишь оставив на ней красный ожог.
Отдача была такой силы, что весь наш фундамент из дубовых брусьев скрипнул и, кажется, сдвинулся в земле на пару сантиметров. Из трубы вырвался клуб черной копоти, и двигатель заглох, издав напоследок шипящий звук, похожий на вздох разочарования.
Архип сидел на полу, баюкая обожженную руку, и матерился сквозь стиснутые зубы.
— Живой? — я подскочил к нему.
— Кожа слезла… — прошипел он. — Но кость цела. Злой он, Андрей Петрович. Лягается, как жеребец необъезженный.
Я осмотрел руку. Ожог сильный, но до свадьбы заживет. Аня уже бежала с аптечкой и мазью.
В цехе повисла тишина. Энтузиазм испарился вместе с дымом. Мужики стояли, опустив руки. Смотрели на двигатель не как на чудо техники, а как на врага, который только что попытался их покалечить.
— Не выйдет, — тихо сказал кто-то из подмастерьев. — Не хочет он. Против природы это.
Я нашел старое, мятое ведро, перевернул его дном вверх и сел прямо напротив маховика. Уперся локтями в колени, сцепил пальцы в замок. В голове шумело, как после контузии.
Почему?
Почему он дал обратку?
Я закрыл глаза, прокручивая в голове замедленную съемку процесса. Поршень идет вверх. Сжимает воздух. Температура растет. Насос впрыскивает топливо. Оно должно воспламениться ровно в тот момент, когда поршень перевалит через верхнюю точку и пойдет вниз. Тогда взрыв толкнет его в спину.
А у нас?
Взрыв произошел, когда поршень еще не дошел до верха. Миллиметры, доли секунды — но они решили всё. Газы расширились и ударили ему в лоб, остановив движение и отбросив назад.
— Ранний впрыск, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло.
— Что? — переспросил Мирон, который нервно протирал ветошью вполне чистый ключ.
— Мы поставили опережение слишком большим, — я поднял голову. — Топливо влетает, когда поршню еще идти и идти до верха. Оно загорается, и давление бьет навстречу ходу. Мы воюем сами с собой.
Я встал и подошел к двигателю, проведя пальцем по теплому боку цилиндра.
— И второе. Тот первый хлопок, слабый… Помните белый дым? Это значит, солярка не сгорела вся. Она не смешалась с воздухом. Впрыснули, она лужей легла на дно поршня или на стенки, и горит медленно, коптит. Нету взрыва. Нету силы.
— И чего ему надо? — угрюмо спросил Ефим. — Ложкой мешать внутри?
  
— Почти, Ефим. Почти. Ему нужен вихрь.
Я взял кусок мела и подошел к верстаку, расчистив место. Нарисовал поршень.
— Смотрите. У нас поршень плоский, как тарелка. Форсунка бьет сверху. Туман просто висит. А нам нужно, чтобы воздух там крутился волчком. Чтобы он подхватил каждую каплю топлива и перемешал её с кислородом.